Палачи и придурки
Шрифт:
— Хорошо, хорошо, — Всеволод Петрович, чувствуя, что и у него подкатывает слеза, приобнял их обоих, троих всех сблизил, как бы сбил в целое. — Я рад... живите... Герой-то наш как? — он откинул уголок одеяльца, заглянул в безмятежное лицо младенца.
— Хор-рош! Прожористый, стервец! — восхищенно помотал головой Колотов.
— Севой назвали. В вашу честь. Уж будьте вы ему крестным отцом!
— Я с удовольствием, с удовольствием, — закивал профессор. — Ну-с, счастливо вам. Доброго пути, живите, — добавил и пошел по аллее, чувствуя, что стоят они у скамейки и смотрят ему вслед.
Сколько таких Всеволодов бегает по Земле! Пожалуй, десятка четыре, не меньше. Есть один даже
— Простудитесь, Самуил Иванович, — сказал ему профессор. — Вы бы надели пальто.
— Ни…чего, — остановился тот и перевел дух, — не...холодно.
Бедный, несчастный человек, жертва неуемного аппетита. Два инфаркта, третьего не перенесет наверняка. При таком истерзанном сердце ожирение — это смерть, близкая, неотвратимая. Он и сам все понимает, но остановить себя не может — ест, ест и ест, съедает тощие больничные обеды и норовит урвать добавки, съедает увесистые передачи из дома и страдает. Страдает и ест, смотрит на всех умоляющими глазами: лучше убейте меня, но не упрекайте. Попытались посадить его на диету, но с Самуилом Ивановичем случилась истерика: плакал, кусал руки, бился головой о стену.
— Вы в лабораторию? — спросил Всеволод Петрович, хотя и так было ясно, что в лабораторию — просто спросил, чтобы не стоять и не молчать.
— В лабораторию... анализ на... холестерин.
— Хорошо, — кивнул профессор, отпуская, и Самуил Иванович, вздохнув так шумно, что вздох его был похож на звук геликона, вновь задвигал всеми частями тела. Не выдержит сердце жизни. Вот если бы удалить часть кишечника... Но и операции оно не выдержит. А если нейтрализовать кишечник с помощью этакого эластичного цилиндра изнутри? Тогда пускай его ест, сколько влезет! Тут надо подумать, посоображать. И скорым шагом поспешил к главному корпусу Всеволод Петрович, заторопился.
В кабинете его на втором этаже ожидание к тому времени достигло того предела, когда здравый смысл отступает, теряется, уступая место раздражению и злобе. Пятеро сидевших кто где людей нервно вздрагивали, едва раздавались в коридоре приближающиеся шаги, напряженно вслушивались. Но шаги, отшумев, удалялись и вновь наступала тягучая, унылая тишина. Табачный дым плавал в воздухе подобно облакам в небе.
— Да где же носит нашего уважаемого шефа! — в который раз уже, воздев руки к потолку, потряс ими доцент Анвар Ибрагимович Ниязов, сидя в профессорском кресле за столом, пронзая оттуда всех черными и блестящими, словно начищенными гуталином глазами.
— Мм, задерживаются, задерживаются! — саркастически улыбнулся Александр Григорьевич Вульф — сильно лысеющий блондин с чисто выбритыми складками на лице.
— Забрали нашего шефа под белы рученьки, — задумчиво
глядя в стену, сказал худой и длинный, похожий на удочку Николай Иванович Ребусов.— Говорил, надо идти всем вместе, говорил! — загорячился Анвар Ибрагимович. — А теперь вот сиди и жди!
— Нет-нет, все правильно! — доцент Феликс Яковлевич Луппов предостерегающе поднял руку и значительно прикрыл глаза, близко посаженные к задранному, как у императора Павла, носу. — Если бы мы пошли все вместе, это было бы похоже на демонстрацию. А затевая такое дело, нельзя раздражать власти. Могут придраться и инкриминировать.
— Да бросьте! — отмахнулся Ниязов. — Какая демонстрация! Кому такое придет в голову!
— Не скажите, не скажите! — Феликс Яковлевич мягко ступал по паркету непомерно короткими по сравнению с затянутым в белый халат туловищем ногами. — Кому понадобится, тому и придет! Уверяю вас!
— Ох-хо-хо! Заварили мы кашу! — вздохнул Юлий Павлович Ганин, быстро обегая всех круглыми шустрыми глазками.
— А что такое? — вскинул на него саркастическую бровь Александр Григорьевич. — Какую кашу? Мы только ставим на место зарвавшихся жуликов. На то самое место, четко определенное им законом, — из длинных пальцев он сложил фигуру, означающую тюремную решетку и показал всем. — Что же в этом такого?
— Да... боязно как-то! — Юлий Павлович поежился и хохотнул. — У нашего Хряка связи... Говорят, аж в самой Москве у него мохнатая лапа. Как бы, хе-хе, самим не занять то место!
Все с ненавистью посмотрели на него.
— Молчите уж, вы-ы!
Анвар Ибрагимович выскочил из-за стола и подступил к самому Юлию Павловичу, склонил над ним плотное тело, навис над приклеенным к выпуклому лбу реденьким чубчиком черной с проседью бородкой.
— По-вашему, надо было молчать, да? Надо было и дальше терпеть безобразия, да? Ходят, понимаешь, всякие лентяи, а я терпеть, да?
— Действительно, — вздернул плечом Александр Григорьевич, — почему я должен учить этих бездарных, тупых толстосумов? Какое мне до них дело? Почему трачу на них мое драгоценное время? Обделывайте свои делишки, но, попрошу, без меня! — погрозил он неизвестно кому пальцем, кому-то за окном.
— Вот именно! — кивнул Ребусов. — Выходит, что и мы вроде бы соучаствуем в их махинациях. Учим, стараемся, а денежки кладут себе в карман наш уважаемый ректор и его банда. Очень мило, ха-ха!
— С-сукин сын! Хоть бы раз подбросил какую-нибудь премию!
— Естественно, мы не могли молчать, — как бы убеждая самого себя, сказал Феликс Яковлевич. — А вы, Юлий Павлович, не называйте, пожалуйста, ректора Хряком. Что за школярство, ей-богу!
— Да коли все его так называют!
— Пусть называют, а мы не имеем права! Ни малейшей тени не должно на нас падать. Корректность по отношению к противнику, корректность и еще раз корректность!
— Да что вы все на меня-то напали! Я ведь так просто, в качестве возможного варианта. Разве я не подписал заявления? Подписал вместе с вами. Сожжены мосты, пятиться некуда. Кашка наша уже где-то закипает, закипает… — Юлий Павлович пошевелил в воздухе короткими пальцами, показывая, как закипает каша.
И все завороженно посмотрели на его пальцы. В самом деле, творилось, разворачивалось где-то затеянное ими действие, раскручивалось, но уже помимо их воли, и ход его невозможно было предугадать. Оттого щемяще-тоскливо делалось на душе.
— Вон идет наш шеф, наш Учитель, — ровным голосом, без всякого выражения проговорил Николай Иванович, вытянув в окно длинную шею, и на мгновение показалось, что вот сейчас он дернется и вытянет трепыхающегося на крючке профессора Чижа.
Столпились, сгрудились у окна, завыглядывали.