Озимандия
Шрифт:
— Я? — ткнул он себя в грудь пальцем.
— Ты, ты, — закивала та головой.
«Из шести, две оказались родными сестрами, — Коршун стал натягивать на ноги голубые джинсы. — Родные сестры почти в один день без всяких видимых причин бросаются под поезд. Интересно… Вторая следует за первой, не смогла пережить случившегося? А следы от чьих-то ногтей на ноге? — белая футболка мягко облегла тело. — Видела в метро Лику, пропавшую дочь моего начальничка и свою подружку. Видела ли? А может, — одно движение и ремень застегнут, — та тоже пропала в метро?!» Коршун вернулся к монитору и впился взглядом в список фамилий: «Карпенко, Ермолицкая, Давыдова, Рощина…» Всего четыре, пятая фамилия в списке отсутствовала… Изуродованное до неузнаваемости тело оказалось без документов. «Может это она и есть? — экран монитора погас, и дискета снова полетела в сумку. — Тогда почему мне полковник ничего об этом не сказал? А когда я его тогда случайно встретил в подземке, не её ли он, случайно, опознавать
И снова обшарпанный подъезд, заплеванный лифт и дверь на размалеванной площадке… Бывший социалистический рай трудящихся с убогими квартирками и шестиметровыми кухоньками. Посторонился, пропустил медленно и очень тяжело спускающуюся по ступенькам старушку, живущую этажом выше. Ей не повезло, лифт уже сломался. Лифт в его подъезде давно уже в две стороны не ездил… Коршун проводил её взглядом, сожалея о том, что помочь ничем не может и вставил ключ в замок, поворот и металлическая дверь открылась. Старушка остановилась…
— Вы новенький? — услышал он за спиной чей-то молодой голос, явно старушке не принадлежащий.
— Нет, — Коршун обернулся и постарался улыбнуться, — кажется… Три года уже здесь живу.
Вместо дряхлой, почти убитой старухи по середине пролета стояла и с ним разговаривала молодая, не лишенная привлекательности, женщина, улыбающаяся ему и игриво подмигивающая. Легкое, ситцевое платьице, открытые коленки, стройные, в беленьких босоножках, ножки…
— Может тридцать три? — рассмеялась она, — Если учесть, что дом только заселили и даже лифт еще не наладили.
— Да?! — якобы удивился он. — Вы не перепутали?
— Конечно, — женщина продолжала улыбаться. — Вы, случаем, сами ничего не перепутали? — и легкие её каблучки зацокали дальше по ступенькам… — Заходите вечером, поболтаем… — донесся до него откуда-то снизу её певучий голос. — Кстати, и расскажите мне, где вы такие сногсшибательные заграничные джинсы с кедами отхватили?
— Непременно, — Коршун открыл дверь и прошел внутрь. «Прямо на глазах у людей крыша едет, — вздохнул он про себя, имея ввиду несчастную. — Лифт еще не пустили, а дом уже заселили. Джинсы ей понравились…» Продолжая ухмыляться, он прошел в прихожую и чуть прикрыл за собой дверь. Здесь, слава богу, за тридцать три года ничего не изменилось, в смысле планировки… Даже телевизор, и тот не сломался, исправно продолжая работать, только не на кухне, а почему-то уже в комнате. Коршун застыл как вкопанный, пытаясь сориентироваться в пространстве и понять, куда же это он, собственно, попал и что здесь, вообще, такое происходит. Из комнаты на него уставился какой-то допотопный черно-белый антиквариат «Рубином-102», образца конца шестидесятых, а не его цветной «SHARP» с почти метровой диагональю… «У кого еще крыша поехала?» Чужая мебель, чужая квартира, чужое время…
***
— Куда он делся?! — орал на всю квартиру здоровенный детина в камуфляжной форме с автоматом в руках. — Дверь открыта, а его нет… Не мог же он испариться? Чего уставились, олухи? Сержант Макаренко…
— Я…
— Вперед на лестницу, проверь верхние этажи и выход на крышу. Ты, — и он ткнул пальцем во второго солдата, — с Мисяком и Клещицким дуйте по соседям… Уйти он не мог, где-то здесь прячется. — Здоровяк снял с головы каску и принялся носовым платком вытирать
потную бритую голову. — Баран…— Слушаю.
— Бери еще двух бойцов и на улицу, проверь все там, — детина высунулся в окно и посмотрел вниз. — Надо же, какая скотина… Неужели ушел из-под самого носа?
— Не психуй, Бурый, найдем, — подошедший спецназовец протянул ему сигареты. — Перекури…успокаивает.
— Здоровый, — офицер сморщился и ребром ладони отвел от себя его руку с пачкой, — ты же знаешь, что я еще в Тюмени двадцать лет назад завязал.
— Так развязывай…
— Да пошел ты… — Бурый крутнулся и каблук его спецназовского ботинка въехал в дверь шкафа, превратив её в кучу дров. Удар прикладом, и разбитый монитор полетел на пол. — Куда он делся, я тебя спрашиваю, твою мать?!
Телевизор продолжал работать. Черно-белая леди, хорошо поставленным голосом сеяла в массы доброе и вечное: «Закончил свою работу очередной пленум ЦК КПСС, — вещала она с экрана — Последний год восьмой пятилетки набирает темп. Вся страна уверенно выходит на финишную прямую. Трудовые коллективы берут повышенные стахановские обязательства… С итоговой речью, неоднократно прерывающейся продолжительными аплодисментами, переходящими в овации выступил Генеральный секретарь ЦК КПСС…герой Советского Союза и социалистического труда…товарищ Леонид Ильич… Американская военщина продолжает свою агрессию во Вьетнаме. Каждый день продолжают гибнуть ни в чем не повинные люди… Советский Союз выступил с осуждающей нотой протеста по поводу…» Коршун прислонился к стене и постарался успокоиться. «Бред какой-о… Сейчас все пройдет, — он закрыл глаза. — Мне все это кажется. Сейчас я открою глаза и снова окажусь в своей квартире. Считаю до трех и открываю: раз, два, три…» Не оказался… Он прошел в комнату и сел на диван, вылупившись ничего не видящими глазами в крохотный экран телевизора. Плачущее личико вьетнамской девочки со страхом всматривающейся в небо, зверский оскал американского солдата, всполохи пламени от напалма… «Надо же, — мелькнула мысль, — телик такой же как и у нас был, когда я в садик бегал. Надо в зеркало глянуть, — усмехнулся он, — может, снова туда придется топать…»
— Ну, — рявкнул Бурый на вытянувшегося перед ним военного, — нашли?
— Нет, в этом подъезде выхода на крышу нет.
— Девятый этаж прошмонали? Он мог через балкон на крышу вылезти.
— Да. Жильцы это отрицают…
— Слышал? — здоровяка аж всего перекосило от этой новости. — Жильцы это отрицают. Макаренко, ты где до нас работал?
— В полиции…
— Вот и возвращался бы туда снова или романтики захотелось? Жильцы это отрицают… — офицер заржал. — Здоровый, ты слышал? Придумают же… Все, — рявкнул он, — сворачиваемся. На этот раз птичка упорхнула, но жильцы все это отрицают, Макаренко…три наряда вне очереди.
— С какой это стати?
— Четыре…Мисяк, — остановил он солдата.
— Что?
— Поможешь вместе с Клещицким Макаренко, а где четвертый ваш дружек, как его?
— Кузнечик?
— Да. Его тоже матчасть драить! О пене в рот пилят… Это что спецназ, что ли? Электрики… Вам только в розетках ковыряться! Одного орла замочить не могут… Вошел в свою квартиру на седьмом этаже и улетел в окно… Учитесь работать олухи!
Коршун подошел к окну и осторожно выглянул на улицу, ожидая увидеть там все что угодно, вплоть до снега, только не то, что было…но здесь все осталось по-старому. Снега не было, и коммунисты с флагами под окнами не бегали. Те же деревья и те же иномарки… В шестьдесят девятом их здесь точно не было. И та же красотка в соседнем доме, только уже слегка одетая…
«Неужели сейчас припрется? — прикидывала та в ожидании звонка в дверь. — Кобелино обыкновенный… Все они обыкновенные, только помани… «А как вам мой халатик, с перламутровыми-то пуговичками?» И попер наш примерный семьянин, муж жены, отец своих детей выполнять свое задание прямо к проститутке в гостиницу… Жаль, что у неё бюстгальтер сломался, а то бы кувыркался он с ней в кровати как миленький, а менты бы еще и подход к номеру охраняли. А этот вроде ничего, мускулистенький… Быстро сообразил, что от него требуется…Только вот что-то уж очень долго, правда, идет. Не передумал ли?» Коршун помахал ей рукой, но та даже не среагировала. Он её видел. Она его нет. Для неё это окно было сейчас закрытым, а всматриваться в толщу времен она не умела.
Утро выдалось хорошее, первое свободное за целый месяц. Мужа она накормила и проводила на работу, ночью еще и обслужила… Теперь пусть трудиться, зарабатывает денежки ей на новую тачку, такой маленький джипик, и на большой, домашний кинотеатрик. «Слава тебе Господи, — радовалась она, — что ты его чуть пораньше на работу призвал. Еще три дня я бы с ним не выдержала. Вот же зануда попался, то пельмени ему не нравятся, то яичница подгорела! Медовый месяц называется…Сам бери себе и готовь! Я что в прачки к тебе нанималась, бери сам и стирай! Женился, так будь добр теперь, мучайся… Я должна парить и радоваться! Я рождена для этого, понял? А ты…трудиться и мной гордиться! И зачем я этого Тарзана из соседнего обезьянника позвала? — засомневалась вдруг она. — Курил себе мальчик в окошке, ну и курил бы себе на здоровье, чего, спрашивается, мне от него потребовалось?»