Ожидание
Шрифт:
Потом решили в конце концов строить новый, бетонный мост, но пока успели только заложить опоры.
Габро отпустил трос, снова присел на низкий стул и посмотрел на тот берег. Во тьме ничего нельзя было разобрать. Но Габро и так угадывал, где должен быть дом Теоны: точь-в-точь над Теониным двором кружил трос, от земли до него было там примерно с два ореховых дерева по высоте. Конечно, если брать не те огромные деревья, что стоят у въезда в село. Ух, что за орехи растут на них, скорлупа тонюсенькая — сама раскалывается при падении! Так трудно залезть на эти деревья, что из года в год никто не мог отрясти с них орехи как следует. А Габро знал способ. Хотя при чем тут способ, просто сила была у него. Сила! Поймает обвисшую нижнюю ветку ореха, пригнет ее, подтянется, уцепится за
Габро снова встал. Осторожно прикрыл за собой дверь. Вышел на балкон. Была уже полночь. Он принялся ходить по балкону, припадая то на правую, то на левую ногу — не зря же всему их роду дали прозвище — «Колченогие»!
…Но нет, нет! Габро — не из рода Колченогих. Габро — это одно, а Колченогие — совсем другое. Последняя из Колченогих восьмидесятилетняя Сона, вон она покоится в той комнате. А Габро — приемыш, усыновленный… И маленький голубоглазый сынишка Теоны, что бегает на той стороне реки под этим железным канатом, — тоже подтверждение исповеди Соны. Нет, отец мальчика не Илья Каланча. Правда, Теона ни разу и словом об этом не обмолвилась, но отец мальчика — он, Габриэл. Разве не он четыре года назад подплыл тайком к месту, где обычно купаются девушки, — повыше дома Теоны. Тогда уж год был, как они дали друг другу слово. Потом Габро целый месяц, едва садилось солнце, переплывал на другой берег. Остальные девушки к вечеру обычно уже уходили домой. Возле реки, в кустах, Тео молча дожидалась его. Он любил ее, до сумасшествия любил. И теперь любит… Он ведь даже просил у отца Теоны, у Дата, ее руки… А тот полез на рожон: не хочу, мол, колченогого внука — и все тут. И что ему было упрямиться? Сам два года, как умер. И дочь здесь оставил, и голубоглазого внучка…
Габро опять взялся за трос, протянутый рядом с балконом, резко дернул его к себе, но трос и не шелохнулся. Раньше Габро казалось, что стоит лишь пару раз сильно дернуть трос, как тот лопнет или сорвется со столба.
Снова принялся он ходить взад и вперед, раскачиваться с боку на бок… Потом остановился, замер. Кроме шума вспененной Лиахви, ничего не было слышно. Теперь Габро встал на цыпочки: так прошелся по балкону. Вроде не очень-то он и качается на ходу! Потом Габро почувствовал боль в пальцах ног…
Мост… хоть бы этот мост не снесло, все рассказал бы Теоне. Рассказал бы, что он, Габро, — вовсе не Колченогий, что еще малышом несколько месяцев от роду взяли его целехоньким из детского дома бездетные Колченогие — Миха с женой. Для отводу глаз пожили они тогда с год в городе: прошли, мол, курс лечения — вот и ребенок появился….
И еще сказал бы ей Габро, что калекой он стал просто из-за чьего-то недосмотра: не углядели, как вывесился он однажды из люльки — спеленутые ноги вверху, поясницу скрутило винтом, голова чуть до пола не достает… Тогда и вывихнул он себе бедра.
…Мост… мост… мост! Но моста еще целых три дня не будет. Ну, нет! Не усидеть Габро и одной ночи. Сердце не вытерпит, пока не перескажет он Теоне исповедь умирающей Соны от слова до слова, а потом, потом сам Габриэл переправится на эту сторону и… Вместе с Теоной переправится… И ребенка возьмет: пусть видят люди, да и сам Габриэл им скажет, что он не Колченогий Габро, а Габриэл Самадашвили, что последний из Колченогих — это не он, Габро, а
восьмидесятилетняя, высохшая Сона…Габро опять попробовал пройтись по балкону на цыпочках. Нет, сейчас не так уж и качается Габриэл… Потом он уперся ладонями в перила. Сделал стойку. Несколько раз касаясь грудью и плечами перил, отжался: вниз-вверх, вниз-вверх!
Ха, выдержат! Выдержат!
Орехи, Габриэл, орехи!
С ветки на ветку, с ветки на ветку!
Руки выдержат. Руки-то у него есть. Ноги? О ногах и говорить не стоит… Главное — руки… Габриэл снял рубашку…
На том берегу, на холме, заповедный дубовый лес окрасился в пурпур… Развиднелось… Из любимого леса Габро выкатилось большое, красное колесо. Оно залило светом балкон, расцветило густую, как деготь, тьму Лиахвского ущелья… Габриэл стоял, обнаженный по пояс; потом он снова поднялся на носки, простер руки к луне, чуть не дотянулся до нее…
Холодный металлический трос был приятен горячим ладоням… Габро крепко сжал трос, и округлившиеся мышцы его сильных узловатых рук заиграли под лунным светом. Затем левая рука двинулась вперед. Потом правая перегнала левую. Потом левая снова оказалась впереди… Орехи, Габриэл! С ветки на ветку, с ветки на ветку! Нет, Тео наверняка не плакала, хороня мужа, нет! Не был Илья Каланча ей мужем, нет… Муж Теоны — Габро, Габриэл Самадашвили! Прощайте, Колченогие, прощайте… Вот он сейчас своими глазами увидит — голову дает на отсечение, — что Теонино черное платье таки валяется в сундуке…
— Иду, иду-у-у-у!
В эту секунду голос Габро перекрыл рычанье беснующейся Лиахви. Перекрыл, и впрямь, перекрыл… Это тот любимый дубовый лес эхом отозвался на голос Габро. Порадовался Габриэл силе собственного голоса… Как зеницу ока бережет он дубовый заповедник. За хороший уход за ним Габро даже представляли к участию в Сельскохозяйственной выставке, но что-то не лежало у него тогда сердце к поездке… А в этом году поедет. Поедут Габро и Теона в Москву… Обязательно поедут…
— Иду, иду-у-у-у!
Снова, будто раскат грома, разнесся мужественный клич Габро над обезумевшей Лиахви. Все-таки что за голос был у Габриэла! Как, бывало, грохотал он по всему лесу: не то что у Ильи Каланчи — у настоящих, сильных мужчин топоры падали из рук…
А Лиахви рычала, ревела, играла огромными бревнами, как щепками… Правая рука обгоняет левую, левая — правую. Потом снова — правая, потом снова — левая. Снова правая, снова левая… Ты ведь не устал, Габриэл? Крепись! Крепись!
Помнишь, на краю села стоят гигантские орехи, помнишь, однажды ты решил залезть на них при всех — устроил что-то вроде показательного выступления? И Тео тоже там была, Теона. Какими глазами глядела она на тебя! Словно просила: не упади, Габро, не разбейся. А что еще было ему разбивать? Все, что можно было разбить, и так уж было разбито… Так чего же боялась Тео? А того, как бы не закрылись твои большие, голубые, влажные глаза.
А ты — с ветки на ветку, с ветки на ветку…
Пока что и до середины не дополз, Габриэл. Только не бойся, слышишь! Теона ждет тебя на том берегу! Теона!.. Черных брюк Габро не видно при лунном свете. Только белые, мускулистые, в косую сажень, плечи скользят под тросом. Только две жилистых белых руки и саженные плечи выхватывает луна из темноты… Колченогие уже где-то далеко от него. Ты уже далеко, Габриэл, не бойся теперь!
Вот показался и дом Теоны, но все равно еще много оставалось ползти. Ведь надо добраться до самого конца троса… Не может же он спрыгнуть во дворе Теоны… С два ореховых дерева средней высоты будет здесь до земли.
Эх, ноги! Были б у него ноги как ноги, может, и решился бы Габро спрыгнуть, но нет, даже крепким ногам не выдержать такого падения…
— Теона-а-а! Тео-о-о! — снова прорвался сквозь рев Лиахви голос Габро…
Кажется, руки Габриэла немного устали… Даже боль чувствует он под мышками… Не шутка все-таки: вот уж больше двадцати минут ползет он, вися на холодном тросе… Стоит руке соскользнуть — и, как щепка, затеряется Габриэл в сумасшедшей Лиахви. Но впереди — Тео, Теона!
— Теона! Тео! — опять крикнул Габриэл, теперь еще мощней прогремел его голос… «Вот увидишь — она и не вынимала черного платья из сундука!»