Ойкумена
Шрифт:
Запор (еще одна вещь, о которой Лена забыла) оказался в виде простого крючка с петлей, но очень хорошо подогнанный и с дополнительным ушком, так что при желании можно было повесить небольшой замок. Сняв крючок, заказчица открыла сундучок.
И снова все как она хотела. На внутренней стороне крышки кожаные петли для двух ампутационных пил разного размера, а также для матерчатых пакетов с корпией, которые девушка предполагала использовать в качестве индивидуальных перевязочных. Здесь же располагались несколько бинтов и две бутылочки в специальном креплении. Одна с «молочком», убивающим боль на четверть часа, другая с «морозящим» эликсиром. Бледно-синяя жидкость стоила немалых денег, но позволяла магическим образом «консервировать» рану, останавливая в ней все злотворные процессы примерно
Под верхней крышкой оказалась еще одна, сдвоенная, которая открывалась на две стороны, по бокам сундучка, превращаясь в подносы, покрытые тонкими бронзовыми пластинками. Внутреннее пространство также было организовано - его заполняли ящички, в три уровня, по четыре в ряду. Снова бинты и корпия, немного, на крайней случай, потому что основной запас предполагалось иметь отдельно, в специальной сумке. Еще одна мудрость Деда - на войне перевязочных средств достаточно не бывает. Инструменты, все только из полированного металла, ничего лишнего, септического. Жгуты с деревянными ручками для затягивания. Мешочки с прокаленной солью, для растворов. Стеклянная фляга с «мертвой водой» для протирки инструментов. Набор для чистки и заточки инструментария, поскольку нержавеющую сталь и одноразовые скальпели еще не придумали. А на самом дне - лекарства в плотно закупоренных склянках, уложенные в «соты» с мелкой стружкой и соломой.
Про себя Лена сразу назвала ящик «вьетнамским сундучком», поскольку вспомнила знаменитый рассказ Кинга [14] . Девушка была довольна результатом. Судя по лицам Матрисы, Кая и Сантели - они тоже весьма впечатлились.
– А это что?
– бригадир ткнул пальцем во что-то граненое, похожее на рыцарский кинжал для пробивания доспехов, только без гарды и заточенное с одной стороны.
– Нож для ампутации, - ответила девушка. Лена вспомнила, что здесь нет специального слова для определения медицинского удаления конечностей, поэтому она машинально составила его сама, используя три корня, обозначавшие «легкость», «милосердие» и «резать».
14
«Поле боя» («Сражение»).
– Это как?
– нахмурился бригадир, пытаясь сообразить, как этим кинжалом возможно милосердно отрезать ногу.
– Специальный нож, - пояснила самопровозглашенная медичка.
– Для рассечения крупных мышц, чтобы открыть кость. А кость потом аккуратно перепиливается вот этой пилой.
Лена не стала упоминать, что именно эту разновидность и даже название «нож ампутационный большой НЛ 315х180» она запомнила очень хорошо, потому что Дед держал его на кухне и виртуозно использовал при разделке свиных ног.
– Ну-ну, - протянул неопределенно Сантели, обменявшись взглядами с Матрисой. Лена этого обмена не заметила, поглощенная знакомством с новой игрушкой, а вот Кай наоборот. И ему это очень не понравилось, мечник стиснул зубы и засопел. Впрочем, Лена и на это тоже не обратила внимание.
– Собирай обратно, - коротко, однако не зло велела Матриса.
– Сейчас пройдем кое-куда.
– Куда?
– спросила Лена, выполняя указание. Металл ножей тихо позвякивал, заворачиваясь в кожаную скатку, новую, пахнущую свежей восковой пропиткой.
– Недалеко, - исчерпывающе отрезала аптекарша.
Кай молча и зло вытащил из стола вилку, вывернув при этом большую, желтоватую на сколе щепку. Сафир по-прежнему долбил снаружи топливо, «медленно, с чувством, с расстановкой».
Шли недолго, в южную часть Врат, где у Матрисы было несколько сараев, объединенных в один складской комплекс. То есть называлось это как-то по-иному, но Лена оценивала все именно так. Кай взял сундук и легко нес его на ремне, придерживая рукой. Сараи были не простые, а можно сказать капитальные, на каменной основе, с глушащей шумы обивкой на стенах и без окон, с магическими лампами. В один из них Матриса
привела небольшую компанию. Вход сторожили двое подручных аптекарши, здоровенные и мрачные дядьки с дубинками за поясом и ножами на длинных ручках в голенищах сапог. Они молча открыли ворота и молча же закрыли за компанией. Лена осмотрелась.Судя по большим (и пустым) столам вдоль стен здесь принимали и разгружали Профит. Но сейчас склад был превращен в своего рода лабораторию, причем, судя по виду, собранную «на живую нитку», не по изначальной задумке, а по текущим потребностям. Кажется, Матриса ставила здесь какие-то опыты с наиболее миазматическими средствами, смешивая их в разнокалиберных бутылках. Пахло одновременно маслом, дегтем, лаком, олифой, чем-то дубильным, еще чем-то химическим, и еще чем-то, что Лена не смогла определить даже близко. А над всей этой какофонией запахов господствовал стойкий запах выпаренной мочи. Как в кожевенной мастерской или у прачек.
В одном углу стоял станок для свивания канатов, но без ручки и деревянного бегунка. В другом лежал незаконченный остов щита, не из простых досок, как обычно делали, а горского образца, из двух слоев планок, гнутых над паровой баней. Рядом со щитом выстроились высокие – до середины бедра - кувшины в веревочной оплетке. Четыре штуки, плотно закупоренные, с пробками, залитыми воском.
Прямо посередине сарая, под трехфитильной лампой, лежал человек, прикрытый рогожей. Наружу из-под тряпки торчали дешевые, грязные и рваные бахилы, сделанные из одного куска кожи, с веревкой, пропущенной сквозь дырки по всему краю. Надевая, веревку затягивали, и получался кожаный тапок в обтяжку. Там, где предположительно находилась голова, что-то бурчало и сопело. А затем и рыгнуло, так, что запах сивухи гармонично вплелся в общую вонь. Но было еще что-то... Лена втянула воздух, стараясь не кривиться от отвращения. Точно, отвратительно знакомый запах, не имеющий аналогов в ее прежней жизни. Горожанину его было просто негде обонять. А вот здесь...
Кай поставил «вьетнамский сундучок» и прислонился к стене, скрестив руки на груди. Матриса повторила жест, только никуда прислоняться не стала, наоборот, расставила ноги шире, как будто прочнее утверждаясь на каменном полу, щедро присыпанном сеном. Сантели резко сорвал рогожу с накрытого человека, и Лена вздрогнула.
Мужчина был нищ, оборван и мертвецки пьян. Все еще достаточно крупный - он явно знавал лучшие и более сытые времена - но уже истощенный хроническим недоеданием и беспорядочной жизнью где и как придется. Он лежал навзничь, на грубо сколоченной половине ворот, причем привязанный, узлы затянуты без фанатизма, но крепко. Человек в здравом уме освободится не без усилий, а вот пьяницу веревки держали надежно.
– Нога, - показал бригадир, но Елена уже и так поняла.
Правая штанина ниже колена (мужик носил штаны, не чулки, так что, скорее всего, некогда сам ходил в бригаде) была разорвана, запачкана в подсохшей крови и слизи. Клочья ткани распирала изнутри распухшая фиолетово-синяя плоть. Теперь, когда рогожу сняли, запах гангрены струился по сараю, перебивая даже мочу. С первого же взгляда ясно диагностировалась плохо обработанная рана, которая уже загнила без всяких надежд на лечение. То, что ожидало вчерашнего «смоляного», если бы загноившийся шов не вскрыли и не обработали.
Лену замутило, она машинально отступила на шаг. Кай неожиданно улыбнулся, самыми уголками губ. Матриса наоборот, нахмурилась и приказала:
– Режь.
– Что?..
– не поняла девушка.
– Отрежь ему ногу, - терпеливо пояснил Сантели. – Чтобы не подох от гнили.
– Эээ...
– Лена отступила еще на шаг.
А день так хорошо начинался...
Сантели переглянулся с Матрисой, пожал плечами и вытащил из-за пояса топор. Хороший седельный топор, кажущийся обманчиво небольшим и легким. Бригадир подбросил оружие, поймал его и резко наклонился, одновременно приседая, чтобы увеличить силу удара. Елена даже не успела вздрогнуть, все произошло слишком быстро. Сверкнул полированный металл с темным клеймом в виде солнца, острие глухо ударило по доске, разрубив мышцы и кость. Несчастный взвыл, задергавшись в своих путах, боль пробилась даже сквозь непроглядный алкогольный туман.