Отвергнутая
Шрифт:
Филадельфия проснулась от щекочущего ощущения — зеленоватая бабочка ползала по ее носу. Она деликатно сняла ее пальцем, и та взлетела, словно подхваченная ветерком.
Филадельфия села, чтобы проследить ее полет к цветам сада, и улыбнулась красоте этого дня. Она закинула руки за голову, чтобы сложить свои развевающиеся кудри, и обнаружила, что они совершенно сухие. Не задумываясь над этим, она скрутила волосы в узел и закрепила на затылке. Противный запах почти улетучился. Она понятия не имела, что он наложил на ее голову, но с нее достаточно. Как только она отмоет свои волосы, сообщит ему о своем решении. Филадельфия встала с одеяла, свернула его и удивилась,
Она пересекла лужайку, думая, что прелесть летнего дня на природе в том, как свежий воздух и солнце обостряют все чувства. Она предвкушала ленч с Эдуардо Таваресом и поспешила, чтобы не опаздывать.
Эдуардо терпеливо ждал, сидя во главе стола, свою компаньонку по ленчу. Она передала, что присоединится к нему, хотя и с некоторым опозданием. Он надеялся, что Филадельфия осталась довольна результатами его работы. Еще несколько процедур, и он уверен, что она будет выглядеть самой натуральной блондинкой.
Он даже продумал роли, которые они будут разыгрывать в Саратоге, но еще не был готов поделиться с ней своими планами. Если с начала июня и по конец июля Саратога заполнена мамами с детьми, то август — это тот месяц, который Эдуардо выбрал для поездки туда. В этот месяц курорт пустеет от тысяч семей и наполняется новым контингентом: людьми, которые приезжают играть на скачках и в карты, людьми с набитыми карманами, горящими желанием промотать нажитое.
Эдуардо нетерпеливо постукивал пальцами по белой скатерти, гадая, понадобится ли вообще эта поездка в Саратогу. Он надеялся, что нет. Он был полон решимости и надежды, что Филадельфия научится любить его за те дни, которые они проведут в этом идиллическом уголке у реки. Если это произойдет, дальнейший маскарад не понадобится. Если раньше честь удерживала его от активных домогательств, то теперь эти сомнения оказались отброшенными. Расследование, которое она начала в отношении Ланкастера, — достаточное доказательство того, что она не откажется от своей веры в невиновность ее отца, если обстоятельства не переубедят ее. Эдуардо хотел ее и должен овладеть ею. Он был уверен, что она реагирует на него. Всеми доступными ему способами соблазнения он превратит эту привязанность в страсть раньше, чем они оба обезумеют, — или правда разведет их в разные стороны.
Жалобный крик из холла заставил его вскочить. В следующее мгновение в столовую ворвалась Филадельфия. Ее пошатывало, волосы в беспорядке падали на плечи, и она стонала, словно от смертельной боли. В одной руке она держала щетку, в другой зеркало. Она бросилась на него с кулаками.
— Посмотрите на меня! Посмотрите, что вы сделали со мной!
Эдуардо задохнулся от изумления. Часть ее волос стала почти белой, в то время как остальные остались золотистого цвета. Он вновь вздохнул, на этот раз, чтобы скрыть удовлетворение, проявить которое, он знал, было бы неуместно.
— Вы, сеньорита, не следовали моим инструкциям. Я отчетливо помню, что сказал вам выждать пятнадцать минут до мытья головы. Не больше.
Филадельфия оскалила зубы в совсем не женской гримасе.
— Вы не предупредили меня, какая беда случится, если я этого не сделаю! Вы погубили меня!
— Почему? — Он отвернулся, потому что его душил смех. — Я вижу некоторый ущерб, но это дело временное. Я думаю, что вы выглядите… несколько необычно. Впечатление… о да! Это мне напоминает
о…— О полосах! — закричала она. — Полосы! Я выгляжу как зебра!
Тут Эдуардо не мог уже больше сдерживаться и расхохотался с такой силой, что задребезжали фарфоровые чашки.
Филадельфия уставилась на него так, словно он воплощал собой круги ада. Он смеялся над ее унижением.
Эдуардо отвернулся, смутившись своим, как у школьника, чувством юмора. Это было непростительно. Она имеет право злиться. Он тоже злится на себя. Когда приступ смеха миновал, он обернулся к ней, чтобы попросить прощения.
Вначале он не понял, что ее дрожь — это следствие слез, не видных ему за пеленой волос. Но она уже рыдала громко и безутешно, как ребенок. Она проронила всего две слезинки, когда потеряла Генри Уортона, и ни одной, когда помогала продавать с молотка свой дом и все его содержимое. Мой Бог! Оказывается, женщины относятся к своим волосам гораздо серьезнее, чем он предполагал.
Он стал медленно приближаться к ней, будучи неуверенным, не швырнет ли она в него зеркалом. Однако она этого не сделала, и, когда он осторожно обнял ее одной рукой за талию, она прислонилась к нему в полном изнеможении.
Он дотянулся до стула у обеденного стола, пододвинул его, сел и посадил ее к себе на колени. Филадельфия все еще продолжала рыдать, словно ее сердце разбили вдребезги.
Он погладил ее ладонью по щеке и прижался подбородком к ее лбу.
— Милая, не плачьте. Ваши слезы разбивают мне сердце. Маленькая моя, ну, пожалуйста.
Ему не стало хватать английских слов, и он перешел на португальский, шепча ей на этом непонятном ей языке всякие ласковые слова и целуя ее волосы.
Начав рыдать, Филадельфия поняла, что не знает, как остановить слезы. Она ужасно рассердилась, когда поняла, что с ней случилось. Теперь она не могла прекратить этот поток и мотала головой, когда у нее началась икота. Тогда он взял ее за подбородок и приподнял голову, и она была благодарна ему, что икота прекратилась.
Эдуардо провел губами по ее лбу, испытывая наслаждение от этого прикосновения.
— Тихо, милая, это временная проблема. Я разрешу ее завтра. — Он еще выше приподнял ее голову, пока не смог заглянуть в ее испуганные глаза. — Еще одна или две такие процедуры, и никто никогда не узнает о сегодняшнем несчастье.
Филадельфия несколько раз укусила себя за губу, чтобы прекратить дрожь.
— Я… я выгляжу как уличная кошка!
Ему же казалось, что Филадельфия скорее напоминает горностая, когда он линяет, но подумал, что вряд ли ей понравится такое сравнение.
— А я люблю кошек, — сказал он, нежно лаская ее волосы, волной лежащие на его руке.
— Я… хочу… вы…
Она не договорила то, что собиралась сказать, и Эдуардо подумал, что так и должно быть. Дамы ее породы никогда не выражаются таким образом, а у него было четкое ощущение, что все, что она намерена сказать, для нее впервые.
— Это все не так сложно, — бормотал он, взволнованный тем, что держит в руках это теплое мягкое женское тело. — А теперь, может, вернемся к ленчу?
Она отрицательно мотнула головой. Филадельфия обнаружила, что утратить самообладание ужасно, но вернуть его еще труднее.
— Я лучше пойду полежу.
— Надеюсь, не на солнце.
Она встала с его колен со всем достоинством, на какое была способна, и, встряхнув головой, отбросила волосы за спину.
— Я так полагаю, что для нашего следующего путешествия я буду блондинкой?
Он кивнул, не доверяя собственному голосу.
— И я думаю, что, предпринимая этот эксперимент, вы имели в виду определенный метод?
Он снова кивнул.
— Тогда я предлагаю, чтобы вы давали мне более точные указания, не то я могу остаться вообще лысой.