Отвергнутая
Шрифт:
В последующие дни, когда они сталкивались, он выпытывал у нее детали о ее жизни в Париже, ее семье и друзьях, пока она не начала испытывать зловещее предчувствие каждый раз, когда он входил в комнату. Ей было трудно лгать даже несведущим людям, но как могла она обманывать человека, родившегося в Париже?
Уже который раз за день она ломала голову над тем, что случилось с Эдуардо Таваресом. Он сказал, что будет отсутствовать одну неделю, прошло уже более двух недель, а его все нет. Он не прислал ей ни письма, ни даже телеграммы. Иногда по ночам Филадельфия лежала без сна, гадая, не заболел
— О, вот он идет! — зашептала Джулиана. — Что же нам делать, мамзель Ронсар?
— К сожалению, ничего.
Филадельфия следила, как он приближается к ним, останавливаясь по дороге, чтобы поздороваться с другими гостями. Как всегда, он был во фраке с французской орденской лентой на узкой груди. Его худоба на расстоянии создавала впечатление высокого роста. На самом же деле он был чуть выше ее и вряд ли шире в плечах. Волосы его были разделены посредине пробором и густо напомажены фиксатуаром. Все в нем, от волос до закрученных усов и изысканных деталей туалета, делавших его любимцем женщин, было рассчитано на то, чтобы привлекать к себе внимание. «У него фигура юноши, но глаза старого человека», — подумала Филадельфия с дрожью отвращения.
— Мадемуазель де Ронсар, — произнес маркиз д'Этас с преувеличенной радостью, склоняясь перед ней в поклоне. — Вновь и вновь мы встречаемся, и все равно мне вас не хватает.
Филадельфия не протянула ему руку, как было принято. Хотя в глазах у него светился неподдельный интерес, она была уверена, что глаза его прикованы к великолепному бриллиантовому ожерелью, которое она надевала при каждом удобном случае.
— Вы льстите мне, месье д'Этас. Другие дамы, присутствующие здесь, начнут думать, что их прелести не привлекают вашего внимания.
Светлые глаза маркиза сузились, но улыбка не исчезла.
— Вы смеетесь надо мной, и это бессердечно, мадемуазель де Ронсар, произносить такие слова перед другими дамами. Но я прощаю вас, я должен прощать вам все.
— Тогда вы должны доказать вашу искренность. — Она взяла Джулиану за руку и отправилась к своему месту. — Мадемуазель Уотон умирает от желания танцевать вальс. Но только она слишком застенчива, чтобы признаться в этом.
— Я… я… — Джулиана стала пунцовой от смущения.
— Конечно, я буду танцевать с прекрасной мадемуазель Уортон, — сказал д'Этас, протягивая руку Джулиане. — Мадемуазель де Ронсар тоже оставит для меня танец?
— О, но я… как бы это сказать… вся занята. Очень сожалею, месье.
Маркиз поклонился.
— Я тоже сожалею, — сказал он без всякого удовольствия, поскольку успел бросить взгляд на ее карточку и заметить, что она почти не заполнена. — Может, позднее вы пересмотрите?
— Возможно, — пробормотала она и оглянулась в поисках Генри, который пробирался к ней с хмурым лицом. — А вот и мой партнер. Это ведь наш танец, Генри, не так ли?
Он этого не знал, но это не имело значения. Когда бы мадемуазель де Ронсар ни взглянула на него, у Генри перехватывало дыхание. Сейчас она публично назвала его по имени, все могли это слышать, и он испытал головокружение. Он схватил ее за руки и увел в центр залы.
Они вальсировали
и вальсировали, ее прелестные зеленые шелковые юбки вздымались, как волны моря. Откровенная радость от того, что он сжимает ее в объятиях, почти смыла озабоченность, которую он испытывал несколько минут назад. Вдыхая запах лаванды от ее кожи, он с трудом мог припомнить, какие собирался предъявить ей обвинения.— Какой абсурд, — сказал он так, словно закончил вслух свои мысли.
Филадельфия откинула голову, чтобы взглянуть на него.
— В чем абсурд?
Он улыбнулся ей.
— Сама идея, что вы не можете быть той, кем совершенно очевидно являетесь. О, моя дорогая, простите меня за мою бестактность. Я помешал вам?
— Нет, это моя вина, — отозвалась Филадельфия, стараясь попасть в ритм вальса после того, как она оступилась. — Кто говорит, что я не та, какова есть?
Генри покачал головой. Она повторила свой вопрос.
— Кто говорит, что я не та, за кого себя выдаю?
Он нахмурился.
— Кто говорит? Дорогая мамзель, я прошу прощения за то, что вообще упомянул об этом. Этот трус не заслуживает, чтобы его упоминали.
Она посмотрела на него и спросила:
— Кто говорит так обо мне?
Он залился краской до корней волос.
— Это д'Этас сегодня утром, катаясь с миссис Рутледж по Сентрал-парку, бросил такую реплику. Он сказал, что никогда не слышал о вашей семье. Конечно, он сказал, что не знает всех прихлебателей при последнем дворе, но знаком со всеми родовитыми семьями в Париже.
— Ну и?.. — потребовала она продолжения, не обращая внимания на то, что другие пары вынуждены были огибать их, поскольку они остановились.
— Ну и, — нетерпеливо ответил он, сожалея, что затронул эту тему, — когда миссис Рутледж прижала его, он высказал предположение, что вы, возможно, не совсем та, кем хотите казаться.
— А вы как думаете, Генри?
Теперь он улыбнулся ей, зная, что сказать.
— Вы выглядите, как воплощенная мечта. — Он не собирался говорить так красноречиво, но ее красота повлияла на него, как ничто другое в его жизни. — Этот человек дурак.
Филадельфия кивнула и закружилась в вальсе.
— Мне надо не забыть послать вашей сестре большой букет цветов.
— Это еще почему?
— Из сожаления, — отозвалась она, бросив быстрый взгляд в направлении д'Этаса. Он держал покрасневшую девушку гораздо ближе, чем диктовали приличия, и это не осталось незамеченным пожилыми дамами, восседающими на позолоченных стульях вдоль стен залы. «Бедная Джулиана, — сочувственно подумала она. — Но это девушка перенесет, а вот ее собственная репутация в опасности».
Когда вальс кончился, она придержала Генри за рукав.
— Вы не выйдете со мной подышать свежим воздухом? Здесь так много народу.
— С удовольствием! — воскликнул он.
Но путь к бегству оказался перекрытым. Она не заметила, как он приблизился, но неожиданно перед Филадельфией возникло улыбающееся лицо д'Этаса.
— Мадемуазель де Ронсар, этот оркестр не напоминает вам, какой был и в Тюильри?
Она с трудом выдавила улыбку.
— Я не могу этого помнить, потому что я тогда была еще ребенком, а в моей семье детям не разрешали бегать по парку.