Отрок. 7 часть
Шрифт:
— Против троих, деда. Двоих мы еще во дворе постреляли, и еще одного — Роська через окно…
— Постой-ка! — Дед внезапно насторожился. — Ты что, всё заметил и запомнил? Кто в кого стрелял, кого и как чуть не убили?
— Нет. Как Гришу и Марка ранили я не видел — ребята заслоняли, только лезвие рогатины мелькало. И того увальня, который вовремя из-под выстрела убраться не успел, я не узнал. А что такое, деда?
— Да нет, ничего. — Дед поскреб в бороде. — Так просто…
«Ага! Так я Вам и поверил, Ваше сиятельство! Знаем, читали: от первого боя в голове, обычно, сплошной сумбур остается, не то, что подробности, вообще ничего вспомнить не могут. Ну, у меня-то бой не первый, хотя, как посмотреть. Во всяком случае, раньше я сам за себя отвечал, а в этот раз — за два
Так, стоп! Как в кино? Это, что же получается, сэр, Вы все еще относитесь к окружающей действительности отстраненно, как к кинофильму или компьютерной игре? Надеетесь однажды проснуться в ХХ веке? Пусть, неосознанно, но… Не отсюда ли хладнокровие в критические моменты и неконтролируемые приступы бешенства, когда реакции разума зрелого человека и организма подростка слишком уж расходятся между собой? Если так, то с этим надо как-то разбираться, иначе: либо свихнусь, либо дам себя убить, подсознательно рассчитывая на опцию „new game“. А как с этим разбираться? Подсознанию-то не прикажешь. Способов, собственно, два. Первый — забыть ТУ жизнь, полностью превратиться в четырнадцатилетнего подростка XII века. Разрушить личность… Способ есть, и довольно простой. С наркотой ЗДЕСЬ, наверно, сложно, вином и медом — долго и без гарантии, а вот смастрячить самогонный аппарат… М-да. ТАМ мне подобные мысли даже в самые паршивые времена в голову не приходили. Второй способ — всё с точностью до наоборот — подчинить организм сознанию. Один прием уже опробован на практике — физическая нагрузка. Когда во дворе у Устина в одиночку за бревно ухватился, сразу полегчало. Разум и тело заработали в унисон — на подъем тяжести. Не слишком ли просто? Но подействовало же! Что еще?
Медитация, аутотренинг…Так это же то самое, о чем отец Михаил все время толкует — примат духа над телом! Черт возьми… Пардон, в данном контексте сей персонаж неуместен. Неужели попы правы? Нет, тут у них явное противоречие. С одной стороны, мы рабы (пусть и Божьи), с другой стороны должны быть гигантами духа, подчиняющими себе естество. Или имеется в виду Дух Божий, присутствующий в каждом из нас? Похоже, зря я над отцом Михаилом смеялся, когда решил, что он на книгу рекордов Гиннеса замахнулся. Тело-то, действительно, разумом укрощается. Вот тебе, бабушка, и дух Святой — материальней некуда».
За дверью послышались шаги и в горницу вернулись Матвей с Марией.
Машка привела с собой одну из девчонок, приставленных к ней матерью и, указав на валяющуюся на полу посуду, властно распорядилась:
— Приберись здесь! Такого тона у старшей сестры Мишка еще не слышал. В голосе ее не было ни превосходства, ни пренебрежения, ни малейшего сомнения в том, что приказание будет исполнено.
«А мать-то мудра! Меня тогда еще покоробили ее слова: „Ничего не делать своими руками“. Но управлять-то другими людьми гораздо сложнее, чем делать что-то самому. Если у матери получится выдать сестер в Турове за бояр или богатых купцов, им же придется руководить очень и очень немалым хозяйством, возможно, десятками слуг, холопов, других подчиненных людей.
Это ТАМ, почему-то, принято представлять боярынь мающимися от безделья тетками выше средней упитанности, а на самом деле управляться с огромным хозяйством — работка о-го-го! И, похоже сестры эту науку потихоньку осваивают, по крайней мере Мария. Здесь ведь множество нюансов, которых я даже и представить себе не могу. Вот, например, покормить с ложечки раненого брата — сама, а прибрать посуду — уже холопка».
— Минь. — Уже совсем другим тоном обратилась сестра к Мишке. — Тебе еще что-нибудь принести?
— Солененького чего-нибудь, Маш, подташнивает меня.
— Может, рыжиков соленых?
— Вот грибов, не надо бы. — Вмешался Матвей. — Лучше рыбки соленой, а еще лучше вяленой, чтобы пососал, но особенно не наедался.
«Ага! Уж не на грибочках ли настенино „обезболивающее“ сделано? А что? Вполне может быть!».
— Машка! — вышел из задумчивости дед. — Вели пива принеси!
— Так нету пива, деда. — Развела руками Машка. — Кончилось.
Теперь — до нового урожая…
— Ну
разве ж это жизнь? — Дед горестно вздохнул. — Одна половина села ума лишилась, другая половина бунтует, а остальные в жопу раненые… Так еще и пиво кончилось! — Дед еще раз вздохнул и подвел безрадостный итог: — Ложись, да помирай!— Деда. — Робко подала голос Машка. — Может, кваску? Дед глянул на внучку так, словно ему предложили хлебнуть отравы и, безнадежно махнув рукой, согласился:
— Давай! Коли уж пиво кончилось, придется всякую гадость… — Окончание фразу потонуло в третьем тяжелом вздохе.
— И ему тоже! — Матвей указал Марии на Мишку. Вообще, ему давай пить побольше, лучше, если чего-нибудь кислого: квасу, рассолу капустного, еще клюквы моченой хорошо бы. Надо ему нутро от дурманного зелья промыть, видишь: только попробовал подняться и позеленел весь.
— Так нету же почти ничего. — Машка опять развела руками. — Середина лета. Какая капуста? Какая клюква? Яблочек моченых есть еще немного…
— Ну, яблок. — Согласился Матвей. — И квасу, простокваши… хоть бы даже и воды, лишь бы пил побольше.
— Кхе! Ну, от квасу с простоквашей он у тебя быстро забегает!
— И ладно. — Не смутился Матвей. — Быстрей нутро прочистится.
«Господи, хорошо, что ЗДЕСЬ еще клистир не применяют.
Мотька бы мне нутро прочистил… Выучили, на свою голову, фельдшера с силовым уклоном». Матвей, действительно, за полтора месяца тренировок, заработал у «спецназовцев» зловещую репутацию. Получив, по рекомендации Настены, несколько уроков у Бурея, он вправлял «курсантам» выбитые пальцы, вывихнутые голеностопы, оказывал прочую медицинскую помощь, самым беспощадным образом, а вместо «лекарского голоса», облегчал страдания пациентов руганью и затрещинами. Однажды «курсанты» даже попытались отлупить «медбрата», но на беду, их на этом застукал Немой, после чего клиентов у Матвея только прибавилось.
— Так! — Дед принял «командную позу», упершись ладонью в колено и отставив в сторону локоть. — Машка! Давай квас. Матюха, не пускай сюда никого и объясни: что с ними. — Дед по очереди указал на Мишку и на дверь, через которую утащили Роську. — Михайле, значит, еще несколько дней не вставать? Матвей выпустил за дверь девиц и принялся объяснять:
— Тетка Настена сказала, что он сам почувствует, когда вставать.
Как голова кружиться перестанет, так и можно. Но верхом ездить сначала не давайте, не дай Бог, голова закружится, да свалится на полном скаку. Дурманное зелье из нутра должно полностью выйти.
Хорошо было бы для этого еще в бане попарить, но куда ж его в баню с ожогами?
— Ага, понятно. А с Роськой что? Он в разум-то придет, или совсем свихнулся?
— С этим я справлюсь. — Твердо пообещал Матвей (уроки Бурея явно прибавили ему уверенности в себе). — Только, господин сотник, бью челом: вразуми отца Михаила. Не должен воин плоть умерщвлять, она ему для другого требуется. Роська и без того, только что в нужник с молитвой не ходит. А поп ему совсем голову задурил: телесные страдания, мол, дух укрепляют.
— Добро! Я его вразумлю. — Дед зло оскалился. — Я его так вразумлю… Три дня у меня с колокольни кукарекать будет. Угроза была не пустой и совершенно конкретной. По селу ходила легенда о том, как еще в молодости дед проделал примерно то же самое с одним из лодейщиков, пригнавших осенью купеческую ладью в Ратное.
То ли нагрубил лодейщик молодой жене ратника Корнея, то ли, наоборот, был с ней излишне любезен, но в результате конфликта лишился нескольких зубов и охромел на правую ногу. Этого Корнею показалось мало, и провинившийся мореход, с корнеевым ножом у горла, орал петухом с колокольни Ратнинской церкви, пока не потерял голос. Колокольня была гордостью ратнинцев. В то время, как, даже в городах, во многих церквях вместо колоколов висели железные доски — била — в Ратном имелся, пусть небольшой и не очень голосистый, но настоящий колокол. Был он взят в качестве трофея на ладье нурманов, тащивших колокол чуть ли не из самой Византии. Во всяком случае, надпись на нем была сделана по-гречески. Услышав колокольный звон, ратнинцы, нет-нет, да и вспоминали вокальные изыски корнеевой жертвы.