Отраженная угроза
Шрифт:
Две с половиной тысячи цилиндрических боксов размером метр на три стояли тесными рядами в полной тишине. Лишь иногда эту тишину нарушал звук шагов обходчика. Но заключенные их не слышали. Они были в другом мире.
Ровно в назначенный день и назначенный час на панели одного из боксов вспыхнул зеленый огонек. Одновременно такой же огонек замигал на пульте у дежурного. Тот сверился с расписанием – всё верно, у очередного заключенного сегодня закончился срок наказания.
К боксу немедленно выдвинулась дежурная бригада, состоящая из инспектора по режиму и двух врачей. В полном соответствии с установленным
Теперь пора было вытаскивать и перекладывать на каталку заключенного – вялого исхудавшего человека с необычайно белой кожей. Впрочем, здесь это не считалось необычным, так выглядели все заключенные.
Осталось только освободить его тело от электродов и электростимуляторов и привести в чувство. Но эта процедура проводилась в специальном помещении.
Через два часа Сенин открыл глаза. Он глубоко вдохнул и тут же закашлялся – непривычный естественный воздух хлынул в легкие, как горный обвал.
Он приподнялся – тело слушалось, хотя и не очень четко. Электрическая стимуляция не позволила мышцам атрофироваться, однако полностью сохранить координацию движений она никак не могла.
Зато голова работала на редкость ясно. Мозгам застояться не дали.
В поле зрении появился человек в форме Минюста, тюремный инспектор.
– Гражданин Сенин, прошу внимания.
Он взял смарт-планшет и зачитал стандартную форму постановления об освобождении в связи с истечением срока условно-сокращенного заключения. Сенин тупо выслушал и посмотрел на инспектора. Наверно, он что-то должен сказать. Но что?
– Скажите, – выдавил Сенин и тут же замолк – говорить было еще больнее, чем дышать. Но потом собрался с силами и продолжил: – Скажите, сколько времени прошло? Неужели и вправду только три года?
– Два года и двести четыре дня, – сказал инспектор. Потом едва заметно усмехнулся. Видимо, все про это спрашивали.
За спиной кто-то зашевелился, оказалось, здесь есть еще и врач.
– Если можешь стоять – поднимись, – довольно бесцеремонно сказал он. – Сейчас надо в мойку тебя сводить, и вообще…
Сенин уже почувствовал, какой здесь стоит запах: кислый с тухлецой, как в сломавшемся холодильнике. Только теперь он понял, что запах – от него самого. Как-никак три года под себя ходил. И, хотя раствор, наверно, циркулировал и очищался, когда три года плаваешь в собственном дерьме – никакая циркуляция не спасет.
Больше за этот день он не произнес ни слова. Он не знал, что говорить, да его ни о чем и не спрашивали. Только водили по процедурным, заглядывали в рот, в зрачки, в кишки… Запах преследовал неотступно, несмотря на тщательную помывку.
Он вроде и понимал, что случилось нечто хорошее – он свободен, но никак не мог это осознать. Никак не мог понять, какие у него теперь появились выгоды.
На следующий день он спросил:
– Сколько меня еще будут тут держать?
– Никто тебя не держит, – весело ответил молодой парень, караульный сержант. – Лети с приветом. Только ближайшая попутка будет дней через десять-двенадцать.
– Через десять дней… – повторил Сенин. – Зачем же меня так рано подняли?
– Срок
окончен, – пожал плечами парень. – Или тебе там понравилось?– Нет, – Сенин покачал головой. – Не понравилось.
Караульный долго разглядывал его, потом сказал:
– Знаешь, что я тебе советую, парень? Вернешься домой – устрой себе грандиозный запой, перепробуй всех девок в округе, а через месяц ты выйдешь утречком на балкон и скажешь – жить хорошо? Понял?
– Нет, – признался Сенин.
– Ну, потом поймешь, – рассмеялся парень. Сенин некоторое время обдумывал забавные слова, которые сказал ему караульный. Потом ему захотелось посмотреть на себя в зеркало. Но, странное дело, ему до сих пор не попалось ни одного зеркала. И ничего, что могло бы заменить зеркало.
«Наверно, это специально», – подумал он. И поежился от какой-то неясной мысли, проскочившей в подсознании.
Последующие несколько дней он пытался вспомнить, что происходило с ним последние восемь лет. Или три года? Нет, всё-таки восемь лет. Невероятно долгие, невыносимые восемь лет.
Он многое помнил. Там, по другую сторону, у него был свой угол в большой длинной комнате, кровать и тумбочка, обсаженная кустами дорожка для прогулок, пустынный пляж, на который набегали холодные серые волны.
И пляж, и дорожку он быстро изучил до последнего кустика, до мельчайшего камешка. Но еще был забор-решетка, и за ним бескрайние холмы, тонущие в тумане. И Сенин часами стоял у этого забора и смотрел на холмы. Он мучительно хотел знать – что там? Он нестерпимо, до скрежета зубов хотел уйти туда. Однако забор был неприступен. Только пляж и дорожка. День за днем, год за годом.
Да, была ведь еще и работа! Он не просто бродил по пляжу, он еще и работал. Правда, это была очень тоскливая и изнурительная работа. Он счищал облупившуюся краску с каких-то больших старых железяк, у него была для этого истрепанная железная щетка. Щетку он запомнил хорошо, казалось, ее помнят даже руки. А еще он отмывал в холодной воде с песком какие-то жирные стеклянные баночки, он перебирал груды каких-то скользких комочков…
И так день за днем. Год за годом. Долгие восемь лет.
«Как же так? – отчаивался Сенин. – Я был там целых восемь лет, и мне нечего вспомнить? За восемь лет совершенно ничего не произошло? Но так не бывает!»
Еще там были люди. Они жили в той же длинной комнате, они точно так же чистили краску и перебирали комочки. И с ними можно было даже поговорить. Правда, все они были неразговорчивыми. Они могли сказать «Да», или «Нет», или «Не знаю». Но на долгие разговоры эти люди не годились. И еще почему-то Сенин не мог вспомнить ни одного лица.
Были же еще и мысли! Вот что главное – мысли. Сколько их прошло через мозги за восемь лет? Сенин что-то придумывал, приходил к каким-то выводам, решал для себя что-то важное и, очевидно, становился мудрее. Но – странное дело – сейчас он не мог вспомнить ни одной мысли, ни одного своего решения.
Всё осталось там. Эти восемь лет были попросту украдены у него.
За четыре дня Сенин почти научился ходить, не шатаясь, и говорить нормальным голосом. В ожидании транспорта он жил практически на равных правах с тюремным персоналом. Даже питался с ними за одним столом. Оказалось, тут работает всего-то пятнадцать человек.