Чтение онлайн

— Убирайся отсюда! — Затем он сделал шаг по направлению к Твиллсу, но остановился и сказал уже ровным голосом: — О Боже! — Зрачки его глаз странно расширились, какое-то мгновение судья застыл на месте. Рука его метнулась к горлу. Он отчаянно пытался что-то сказать, но слова никак не шли. Ухватившись за край каминной полки, судья завертел шеей, глаза его остекленели. Он простонал сквозь зубы, на губах появилась пена.

— Судья! — воскликнул Твиллс.

Пальцы левой руки судьи отпустили край полки. Куэйл упал на колени, задыхаясь, ловя воздух широко открытым ртом. Потом он повернулся, упал и, ударившись головой о каминную решетку, затих. Одна рука его была почти в камине.

Мы словно окаменели. Мы

стояли, слушали его прерывистое дыхание, смотрели на его длинные волосы, разметавшиеся по каминной решетке, но все это казалось столь чудовищно невероятным, что никто из нас не смог пошевелиться. Рука, державшая бокал, так дрожала, что я пролил бренди себе на кисть. Твиллс пытался расстегнуть воротник, губы его бесшумно шевелились.

Затем Твиллс быстро прошел мимо меня и склонился над своим тестем. Когда он снова выпрямился, то был бледен, деловит и спокоен.

— Он пил из этого бокала? — спросил он, показывая на бокал.

— Да.

— Вы пили из той же бутылки?

— Нет. Я не успел. Я…

— Хорошо, — решительно произнес Твиллс. — Он еще в сознании. Помогите мне перенести его в мой кабинет. Мне сразу следовало бы догадаться, когда он вдруг слетел с катушек. Конечно, его отравили. Осторожнее. Берите его подмышки, а я возьму за ноги.

Мы перенесли Куэйла в небольшую комнату в задней части дома, оборудованную как врачебный кабинет. На столе в самом центре горела лампа, и там лежало несколько открытых книг. Одна была заложена карандашом. На стенной полке тускло поблескивали бутылки и банки. Пахло лекарствами. Мы положили Куэйла на смотровой стол, и Твиллс обратился ко мне с такими словами:

— Вы, возможно, разбираетесь в этом лучше, чем я, но все же, — тут он вяло улыбнулся, — я справлюсь один. Кажется, я понимаю, в чем тут дело! — Внезапно он прижал к глазам кулаки. — А ведь во всем виноват я! Но не обращайте внимания. Лучше принесите оба бокала, проследите, чтобы их никто не убрал.

Он снял пиджак и стал закатывать рукава рубашки.

Я сказал:

— Хорошо. Но вы уверены, что вам не потребуется помощь?

— Нет-нет. Впрочем, вы можете позвонить в больницу. Пусть пришлют опытную медсестру.

— Дело плохо?

— Ее дело плохо. Я имею в виду супругу судьи Куэйла. Я вообще боюсь, что…

— Ее тоже отравили? — закончил я.

— Очень может быть. Не могли бы вы посмотреть, что с подносом, на котором ей приносили ужин? Может, посуду еще не успели вымыть.

— А где остальные члены семьи?

— Мери на кухне скорее всего. Мэтт наверху у своей матери. Джинни и моей жены сейчас нет дома. Идите, но только не обращайте ни на кого внимания. — Кроткие голубые глаза за толстыми стеклами прищурились. Твиллс уставился на меня так, словно у нас был общий секрет.

— Послушайте, доктор, — сказал я, — что за чертовщина творится в этом доме?

— Да уж, разыгрывается безумный спектакль. А вы успели к апофеозу. Но поторапливайтесь.

Он включил яркую лампу с абажуром, которую направил на судью Куэйла.

Телефон был там же, где и раньше, в будочке под лестницей. Позвонив в больницу, я медленно пошел обратно в библиотеку.

Чисто автоматически я подумал, что надо бы убрать бутылку и бокалы подальше, в надежное место. Мною не двигали подозрения, только странное чувство смятения. Как сказал Твиллс, это безумный спектакль. Но даже теперь меня бы испугало слово «убийство». В почтенных домах смерть выглядит респектабельно, сопровождается рыданиями родных и траурной одеждой. Разумеется, в чужих землях к убийствам мы относимся совсем по-другому, как к печальной, хотя и неотъемлемой части цивилизации — нечто вроде распространения кофе во Франции или сигарет в Германии, продукт иностранных

умов. Но разве возможно убийство в старых особняках, убийство знакомых, каковых мы не можем вообразить бесчувственными созданиями?

Безумный спектакль… Жуткая пьеса, которую, вдруг подумалось мне, мог бы с удовольствием поставить Том Куэйл. Том частенько устраивал любительские домашние спектакли, сделав занавес из простыни на проволоке. И еще он удивительно хорошо рассказывал разные страшные истории. Я снова представил знакомую сцену: Том Куэйл сидит у камина, отблески пламени играют на его сосредоточенном лице, и он тщательно выговаривает слова, украшая фразы зловещими интонациями, а перепуганная Джинни Куэйл хнычет в углу. Я стоял в полумраке холла, а в моей голове проносились события этого вечера. Мой стук в дверь, так испугавший судью, его приступы молчания, а потом возбуждение. Статуя без руки. Кстати, как же все-таки она пропала? Нет, и впрямь безумный спектакль!

Я вошел в библиотеку и стал осматриваться. Она была ярко освещена, один из газовых рожков издавал легкое шипение. От порывов ветра подрагивали оконные рамы, отчего отблески пламени тоже дрожали в своих черных зеркалах и шевелились бархатно-кружевные шторы. Гипсовые украшения на потолке были невероятно грязными, а цветастый ковер на полу протерся в нескольких местах. Через обивку кресел то здесь, то там выпирали пружины. Виду них был весьма шаткий, украшения были отломаны. У комнаты был мрачно-флегматичный вид. Книжные шкафы взирали на меня — респектабельные, как матроны, плохие портреты в золоченых рамах своей основательностью напоминали ростбиф на большом столе.

Самая обычная, казалось бы, библиотека. И тем не менее в ней чувствовалась какая-то тайна, нечто загадочно-ужасное. И тут взгляд мой упал на мой бокал с темно-красным бренди, который я оставил на полу возле кресла, и мне сделалось слегка не по себе. Совсем недавно я мог бы выпить этот бренди и тогда… От чувства избавления от смертельной опасности к горлу подступила тошнота, по коже поползли мурашки. Я резко поднял голову — и увидел статую в углу.

Пламя в камине угасло. Каминная плита из коричневого обожженного дерева была такой же уродливой, как и все в доме. На ней была вязаная пыльная салфетка с красными султанами. У часов стоял бокал судьи. Он был почти пуст.

Что же это за яд? Я взглянул на стол в центре комнаты, где рядом с сифоном стояла пузатая бутылка. Подойдя к столу, взял ее в руки. Ферлак 1870 года. Я принюхался, хотя тут же вспомнил, что миндальный запах цианида не чувствуется в шерри-бренди. Да и цианид действует иначе.

Если бы кто-то пожелал убить… Нет, глупости! Но эта мысль вилась вокруг, словно надоедливый комар. Я попытался ее прихлопнуть. Без толку.

Было как-то странно смотреть на бутылку с ядом, стоявшую на столе среди самых будничных предметов. Рядом с ней на старой промокашке лежал маленький железный прибор для скрепления официальных бумаг и документов. Вокруг были разбросаны золотые скрепки. Ручки, трубка, банка с табаком. И книги. Похоже, это были различные справочники и словари, которыми пользовался Куэйл, когда работал над рукописью. Все они были заложены желтыми листочками в нескольких местах.

Но хватит попусту тратить время. Я взял бутылку, оба бокала и запер в шкафчике, откуда судья их вынимал. Ключ я положил в карман. Теперь поднос, который приносили миссис Куэйл.

В доме стояла тишина. Судья Куэйл упал в библиотеке без чувств — у меня в ушах все еще стоял грохот, когда он ударился головой о решетку камина, — но никто не вышел, никто не прибежал узнать, что стряслось. По словам Твиллса, Мери на кухне, а младший Мэтт Куэйл наверху с матерью. Пожалуй, надо подняться. Возможно, поднос все еще там. Только как мне объяснить свое появление? Во всяком случае, о яде лучше помалкивать.