Отель «Парк»(Повесть)
Шрифт:
До моего отъезда оставался всего один день. Завтра мне предстояло съездить в Прокупле и в тот же день, после полудня, встретиться с Селей возле растовницкого моста. Время пролетело быстро, и я с толком его использовал.
В последний вечер я пришел домой задолго до начала комендантского часа. Мне хотелось подольше побыть с матерью, братишкой и сестренкой. Наш дом стоял на западном склоне горы и напоминал гриб, прилепившийся к крутой скале. По утрам солнышко появлялось у нас поздно, но зато по вечерам светило долго.
…Ночь давно уже наступила, но мы не спали. Я, не раздеваясь,
Теперь она молчала об этом. Вероятно, чувствовала, что сейчас об этом говорить не время.
Мне хотелось как-то подготовить ее, не открывая всего. Я знал, что, как и большинство матерей, она вряд ли согласится благословить меня на то, что я должен сделать.
— Мама!
— Что, сынок?
— Ты слышала, что немцы повесили наших?
— Слышала, сынок, — тяжело вздохнув, ответила она. — Только не говори мне об этом, а то я всю ночь не засну.
Ее пальцы судорожно сжали мою руку. Лица ее я не видел, только слышал учащенное дыхание. Наверное, в этот момент перед ее глазами возникла страшная картина казни.
Но я считал, что об этом надо говорить. Неожиданность всегда поражает сильнее. Лучше пожертвовать спокойствием одной ночи и по возможности уберечь мать от гораздо более сильного потрясения, которое ей, возможно, придется перенести.
— Каково-то теперь их матерям?
— Что и говорить, сынок. Родишь, вырастишь, а потом зарывай в черную землю родную плоть, — сказала она тревожно, и голос ее задрожал.
— Конечно, матерям тяжело, но ведь они и гордятся своими сыновьями.
— Какая тут гордость — смотреть на мертвое дитя! Это не гордость, это боль и тоска. Печаль и гордость вместе не уживаются.
— Ребят не за воровство повесили, — сказал я, — а за то, что они защищали свою землю. Я слышал, они подожгли гаражи.
— Тебе не понять материнского сердца, — возразила мать. — Ни одна мать не хочет терять своего ребенка, а если хочет — она не мать.
Она прижала меня к груди. Я почувствовал, как она дрожит. В ее душе происходило что-то непонятное. Я посмотрел ей в лицо, но в темноте ничего не разглядел, лишь почувствовал, как слезы потекли из ее глаз и упали мне на руку. Я не стал их вытирать — пусть думает, что я ничего не заметил. Как ни был тяжел начатый разговор, я продолжал его:
— Не бойся, мама. Я ведь здесь, с тобой, а не на виселице.
— Ты-то здесь, но мне жалко тех ребят и их матерей. Не надо было тебе рассказывать о них.
Я понимал ее. Она оплакивала наше общее горе. Я решил задать ей еще один вопрос:
— Ответь мне, мама, но только откровенно. Если бы меня убили или повесили, чего бы ты пожелала убийцам?
Она крепко прижала меня к себе, но ничего не ответила, видимо обдумывая, какая месть лучше всего подошла бы для убийц.
Лунный луч проник в комнату, и
стали видны морщинки на ее преждевременно состарившемся лице. Блеснули две светлые дорожки слез. Она сидела неподвижно, как изваяние. Помолчав немного, произнесла холодным и суровым голосом:— Смерти, смерти я бы им пожелала! Самой страшной, какая только есть на свете! — И замолчала, словно еще раз обдумывая сказанное.
— Да, мама, убийцам нужно мстить. И поэтому за тех, кто повешен, фашисты должны расплатиться своими головами.
— Что ты говоришь? — испуганно возразила мать. — Ведь это случилось далеко отсюда. Мы даже не знаем, кто их повесил.
— Нет, мама, они недалеко. И потом… в каком бы месте ни полетели головы фашистских солдат, это будет месть за смерть наших ребят.
— Но кто же им отомстит, если армия не смогла сделать этого?
— Армией руководили предатели, потому она и сдалась. А будь там честные офицеры, ты бы увидела, как досталось бы оккупантам.
— Ладно, оставь это. У нас пока спокойно, — сказала она.
— Вот ты сказала, что пожелала бы смерти моим убийцам. А была бы ты благодарна моим товарищам, если б они отомстили за меня?
Она снова задумалась, подыскивая ответ, и наконец сказала то, что думала:
— Да, я была бы благодарна им.
— Я знал, что ты так скажешь. Вот и матери повешенных ребят были бы благодарны тому, кто убьет вражеского солдата и отомстит за смерть их детей. Верно?
— Верно.
— Значит, мама, гитлеровцев нужно бить, нужно мстить за наших погибших товарищей.
— Что с тобой сегодня? Почему ты только об этом и твердишь? Ты что-нибудь задумал и заранее готовишь меня к плохому? — В голосе матери послышались тревожные нотки.
— Да нет же, я ничего не собираюсь делать, — успокоил я ее. — Просто времена такие. Нельзя знать, что принесет завтрашний день. Всякое может случиться. Поэтому ты должна быть готова ко всему.
Мы замолчали. Мать поняла меня и погрузилась в свои думы. Больше она меня ни о чем не спрашивала.
Брат и сестра спали. В комнате слышалось их мерное дыхание и тяжелые вздохи матери.
Последний день — тридцать первое июля — выдался теплым и солнечным. Мой уход никому не бросился в глаза, так как в конце месяца мне часто приходилось отправляться к отцу за деньгами. Перед домом возилась в песке сестренка. Она спросила меня, почему военные сменили мундиры. Мне пришлось долго объяснять, кто эти солдаты в зеленой форме.
Я решил уйти пораньше, чтобы не опоздать на поезд. Это было бы рискованно: где я потом найду Селю? Я подошел к матери. Выслушав все ее просьбы к отцу, стал прощаться. Для нее это прощание было обычным. Для меня же — нет.
— Прощай, мама!
— До свидания! Возвращайся поскорей, — ответила она.
— Как закончу дела, сразу приеду. Не беспокойся, — сказал я и побежал вниз по крутому склону. Мне было тяжело оставлять мать, поэтому я поспешил поскорее скрыться за холмом.
…Куршумлия осталась далеко позади. Мерно постукивали колеса поезда. Я устроился в углу вагона и принялся думать о друзьях, которых оставлял. Они тоже не знали настоящей причины моего отъезда в Ниш.