Отель одиноких сердец
Шрифт:
Роза подумала, что встреча с другими людьми ее приободрит, но Великая депрессия на все наложила свой отпечаток. Кто-то прошлой ночью выбросился из окна. Владелица того дома вылила ведро воды на высохшее пятно крови. Вода окрасилась в бурый цвет и растеклась по улице. Роза отпрянула, когда растекшаяся по тротуару окровавленная вода чуть не намочила ей туфли.
Она шла дальше по улице. Мимо нее пробежала девчушка с банкой, где жили лягушки. Она выпустила их в сточную канаву.
– Нас выселили из дома, – сказала девочка Розе. – Мы не можем больше держать домашних животных.
Роза задумалась о том, смогут ли выжить лягушки в сточной канаве. Может
Пробежала стайка мальчишек. Одежда на них была грязная, обувь выглядела не по размеру большой. Один из ребят вообще был босой. Головы у всех были обриты наголо, наверняка, чтобы не плодить вшей. Скорее всего, они все спали на одной грязной постели, а клещи были заразными. Кто знает, какая еще гадость водилась в домах. В мусоре валялись остатки не полностью сожженных матрасов. Клопов, должно быть, развелось великое множество. Складывалось впечатление, что все в городе чешутся.
Мимо торопливо просеменила бездомная собака. Было ясно, что когда-то она служила охранительницей какой-то семьи. А теперь никто не мог ее прокормить. Она заглянула в окно мясной лавки. Там продавали куски мяса, от жуткого вида которых бросало в дрожь.
Роза прошла мимо очереди бездомных в столовую, где кормили бесплатной похлебкой. Там было много мужчин в мешковатой одежде, которая делала их похожими на цирковых клоунов. Один из стоявших в очереди мужчин снял шляпу, как будто почтительно приветствуя даму. Лицо его было испещрено нарывами.
Из столовой вышел работник, громко стуча большой ложкой в большой котелок. Грохот стоял оглушительный. Он объявил очереди, что можно заходить в помещение.
Роза обратила внимание на мальчика, державшего газету. На первой полосе была напечатана статья, в которой говорилось о кошмарном происшествии в прериях. Там повсюду завелась саранча. Она сожрала весь урожай. Саранча была ненасытна. Она налетала огромными тучами.
Роза подумала, что до конца улицы ей надо было бы идти с закрытыми глазами. Она решила сократить путь и пошла через парк. Там под деревьями и на скамейках спали люди. Ее удивило, что спавших на скамейках так много. Им, наверное, хотелось провести эту часть жизни во сне. Если бы все вдруг закрыли глаза, погрузился бы мир в темноту?
Все двадцатые годы монреальцы провели как в загуле, зарабатывая на американцах, приезжавших за разрешенной выпивкой, и возможно, Великая депрессия стала за это расплатой. Все женщины в коротких, до колен, юбках не на шутку раздражали Господа.
Роза подошла к зданию, где находилась квартира врача. Стены небольшого холла были выложены красной плиткой. Она позвонила, потом стала подниматься по спиральной лестнице на седьмой этаж. Там она постучала в дверь доктора Бернстайна. Ей открыл умудренный опытом джентльмен средних лет. На нем был костюм, зачесанные наверх седевшие волосы походили на гребень волны. Он пригласил Розу войти. В небольшой квартире оказалось столько всякой всячины, что оставалось только удивляться. Войдя в помещение, Роза не могла удержаться от внимательного осмотра всего, что там находилось.
По стенам были развешены обрамленные рамками папоротники и цветы, а еще бабочки, приколотые к дощечкам из пробкового дерева. Кроме того, на полках нескольких стеллажей в комнате лежали самые разные странные предметы. На всех подоконниках были расставлены горшки с геранью. На одном из стеллажей хозяин разложил морские раковины, которые он собрал в юности, когда просто обожал приключения. Чудесные были денечки, когда он собирал эти дары моря в небольшое синее жестяное ведерко. Ему тогда казалось,
что весь мир лежит у его ног.– Обратите внимание на то, что я в некотором роде естествоиспытатель, – заметил Бернстайн.
У него был небольшой аквариум, в котором покоился кокон, поскольку доктору нравилось разводить бабочек. Вылупившись из кокона, они порхали по комнате, а сам он замирал, наблюдая за ними. Бабочки из южных стран были поистине замечательны, их крылышки блистали великолепием красок.
– О господи! У вас совершенно потрясающая коллекция жуков.
– Спасибо. Интерес к насекомым у меня проявился, когда я изучал биологию. Я написал работу о половой жизни слизней, которую читали многие студенты в разных университетах.
Подводя Розу к диагностическому столу, Бернстайн протяжно вздохнул.
– Но отец убедил меня заняться медициной. Он сказал, что гораздо благороднее заботиться о людях, чем о жуках. Но знаете, он ошибался. Потому что люди порочны. Они плутоваты, лживы, опасны, много пьют, а наука врачевания поддерживает в них жизнь, тем самым позволяя продолжать убивать и еще больше грешить. Что же касается насекомых, я пока не нашел у них ничего такого, что могло бы меня огорчить.
Роза устроилась на диагностическом столе. Бернстайн придвинул к нему деревянный стул, который когда-то был выкрашен в розовый цвет, потом его перекрасили в синий, а позже в белый. Стул был таким ветхим и обшарпанным, что на нем проступали все эти цвета.
Он протянул ей красивую чайную чашечку с горячей водой, где плавали косточки лимона, сок которого он туда выжал.
– Так что, как я понимаю, вас поразила моя давнишняя приятельница меланхолия! Почему так заведено, что мы никогда не воздаем должное печали? Почему мы с таким упорством храним в себе так много тайн? Расскажите мне, пожалуйста, какие у вас отношения с грустью.
– Еще когда я была маленькой девочкой, мне хотелось сделать всех людей счастливыми.
Когда Роза говорила, у нее запершило в горле. Поскольку перед этим она какое-то время молчала, возникло впечатление, будто ее слова покрылись ржавчиной. Возможность поговорить с доктором была ей приятна. Ей всегда нравились содержательные беседы. Так иногда бывает, что вы хотите поговорить с человеком, но ничего из этого не выходит. Нужных слов не находится, и беседа не клеится.
– У меня всегда был этот дар. Даже когда мы жили в большом сиротском приюте, где нам не полагалось испытывать счастье или радость, я как-то умудрялась каждый день видеть прекрасное. Ребенком я жила в странном, затяжном состоянии чудесного разлада с реальностью.
– Ностальгия с меланхолией как шерочка с машерочкой, их водой не разольешь. Можно сказать, давнишние подруги еще со школьных времен.
– В приюте только один ребенок был способен на такое. Его все знали под именем Пьеро. Он тоже мог это чувствовать. Ощущать это чудесное состояние. Он, как и я, копил чудесные моменты.
– Время не поощряло таких детей к выживанию. Все остальные в маленьких деревянных гробиках покоятся на кладбище. Как запакованные куклы, которых распакуют к последнему чудесному Рождеству.
– Мне пришло в голову, что было бы замечательно пригласить в приют большущего медведя с большущим сердцем. Таким большим, как у десятка монахинь, вместе взятых. Его сердце было таким огромным, что он никак не мог не быть немножечко похотливым. Разве не так? Он не мог не быть чуть-чуть непристойным. Но разве не лучше, если кто-то постоянно сентиментально разглагольствует о любви, чем если кто-то предпочитает о ней помалкивать? Больше никто не мог своими разговорами довести детей до такого состояния, что у них перехватывало дыхание. Большой, грязный, слегка распутный медведь становился для них воплощенной мечтой.