Остров пропавших девушек
Шрифт:
Пятница
46
Джемма
Сара ликующе машет в воздухе выигрышем, развернув его веером, затем размашистым движением прячет купюры в декольте и уходит на кухню. Пополоскать рот и наверняка втянуть носом еще одну дорожку.
— Кое-кто очень собой доволен, — говорит принц.
— Можно сказать — на седьмом члене от счастья, — отвечает гость, присоединившийся к ним совсем недавно, и они хохочут.
«Мы для них просто не существуем, — размышляет Джемма. — Только как аксессуары для получения удовольствия. И
Оказывается, ей трудно держать прямо спину. Руки сами собой тянутся закрыть тело, будто живут собственной жизнью, и, чтобы их расслабленно опустить, ей приходится приложить волевое усилие. Стоя перед ними и без конца расточая улыбки, она чувствует, как сила тяжести наваливается на плечи и давит на позвоночник, стараясь пригнуть ее к земле.
«Я думала, что буду чувствовать себя иначе, — думает она. — На деле я в таком же рабстве, и Сара больше не кажется такой великолепной. Каждые двадцать минут упархивает за новой дорожкой. Да и ее улыбку так даже называть не хочется. Оскал черепа на натюрморте».
Она опять чувствует, что сутулится, и заставляет себя отвести назад плечи. «Хочу домой. Хотя теперь у меня больше нет дома, куда можно было бы пойти. Я не знаю, что делать. И не знаю, как выпутаться из всей этой истории».
Мэтью Мид пододвигает обратно стул и провозглашает:
— Ну что, джентльмены? Я так думаю, еще немного бренди, по сигаре и перейдем к финальному кастингу?
Кастингу?
Мэтью с трудом поднимается на ноги и берет трость.
— Прошу за мной.
— И да начнется игра, — отвечает на это Брюс Фэншоу, и они опять оглушительно ржут.
«Вот черт… — думает она. — Я так и знала, что этим дело не ограничится. Нас четверо, их десять, так что пахать придется всю ночь».
Она вымотана до предела. «Отпустите меня домой, — вертится в голове мысль. — Сколько денег ни предлагайте, оно все равно того не стоит. Просто отпустите домой, и все. Должен быть какой-то другой путь…»
Мужчины идут по коридору, который отходит от лестницы, и Джемма слышит громкий скрежет, будто где-то отворилась тяжелая дверь.
— Ничего себе! — удивленно восклицает чей-то голос.
— Это что-то! — вторит ему принц. — Никогда бы не заподозрил, что здесь есть еще одна комната.
— Дорогой мой... — доносятся до нее слова Татьяны. За какие-то сутки «ваше королевское высочество» в ее исполнении сменилось обращением «дорогой мой». — …о ней даже архитектор едва знал.
— Очень в духе семейства Онассис [26], — говорит кто-то другой.
— Да, мы хотели передать атмосферу семидесятых годов, — отвечает она.
— Славные были деньки, — слышится еще чей-то голос.
— Не то слово.
— И не говори, — присоединяется к ним новый голос. — Подобных возможностей нам еще ждать и ждать.
— Как сказать, — возражает ему Мэтью Мид, — глобальное потепление предоставляет огромные возможности, пока весь этот цирк вокруг климата не уляжется...
Цок-цок-цок — стучат по холлу к девочкам каблучки Татьяны. Она что-то несет в руках. На запястье у нее тоже какие-то штуковины.
— Надевайте, — приказывает она, но уже не голосом работодательницы, как раньше.
Теперь это императрица
с холодными интонациями рабовладелицы.Она принесла с собой маски для глаз. Плюс небольшие резиновые браслетики вроде тех, по которым пускают в клуб, каждый своего цвета: красный, зеленый, желтый, синий. Выбирать им она не дает. Джемме протягивает зеленый, та берет его и послушно надевает на руку.
— А теперь вот это, — продолжает Татьяна, доставая пучок кабельных стяжек.
Она понимает, что это для того, чтобы связать запястья.
— Помогите друг другу. Да затяните потуже.
У Джеммы все сжимается внутри. «Не хочу. Я не хочу».
Но они все равно стоят все вместе, сверкая белками глаз, и тянут за концы стяжек до тех пор, пока пластик не врезается в кожу.
И ждут.
[26] Семья греческих миллиардеров.
47
Мерседес
— Но, kerida, почему именно ты?
— Потому что больше некому, — отвечает она. — И ты, мама, это прекрасно знаешь.
Для нее это сродни ужину перед казнью. На большой тарелке собраны ее самые любимые в жизни блюда: крохотные сырки из молока коз с горного выпаса; превосходное прошутто; маринованные сердечки артишоков, жаренные на гриле в масле; оливки с чесночным соусом и латук гриль. Небольшая тарелка анчоусов. Миска помидоров из их собственного сада — порезанных, приправленных цедрой и соком апельсина, опять же с их собственного дерева. Сегодня они едят, как тысячи лет ели их предки.
Беда лишь в том, что ни у кого особо нет аппетита.
— Новый Капри… — говорит Ларисса. — Думаешь, он именно это и задумывал?
— Вполне вероятно, — отвечает Феликс, — история знает великое множество аристократов, свернувших на кривую дорожку. А тут целая страна, с которой можно делать все, что хочешь.
Ларисса теребит кусочек хлеба. Вертит в пальцах до тех пор, пока он не превращается обратно в тесто. Она посерела от тревоги, на лбу резко обозначились морщины.
— Этот человек. Когда его сюда принесло, все пошло наперекосяк.
Мерседес не может наверняка сказать, о ком идет речь: о герцоге или о Мэтью Миде.
— Все стало совсем плохо после смерти старого герцога, и сюда приехал он, — продолжает она. — Он же вырос не здесь, понимаете? И поэтому не привязан к этой земле. А потом еще притащил сюда всю эту публику и окончательно все испортил.
«При жизни старого герцога тоже жилось несладко, — думает Мерседес. — Ностальгия заставляет тебя забыть. Европола тогда здесь тоже не было. Если тебя считали источником проблем, ты просто исчезал, а остальные делали вид, будто тебя вовсе никогда не существовало».
— Может, он ничего не знает? — говорит Ларисса. — Скажите мне, может, он не в курсе?
«Четверо девушек, а затем только трое. Нет, мама, слов, которые тебя бы утешили, у меня нет».
— Не знаю, — врет она.
Так много лжи за много лет.
— Мы не можем позволить ему и дальше закрывать глаза.
— Но почему ты?
— Потому что, кроме меня, больше некому, — отвечает она. — Я не могу позволить и дальше продолжать им в том же духе. Все эти девочки… Ты лучше о них подумай.