Чтение онлайн

Когда спать ложиться, а когда вставать и за дела приниматься, про то кормщику звёзды показывали, потому что в долгую полярную ночь круглые сутки темно.

Кто спал, кто так лежал, а как только Алексей окликнул, все вскочили, как никогда, быстро. С печкой и с завтраком справились дружно и отправились встречать солнце. У каждого была одна дума: «Только бы пурга не помешала». Но небо ясное, и ветры, видно, все спать улеглись. Вокруг тихо, только снег под ногами похрустывал, когда на гору шли. Дорога знакомая, трещин опасных нет. Ванюшка еле сдерживался, чтобы не забежать вперёд.

Знал: Степан того не любит, сам впереди идёт, дорогу прокладывает и про ошкуя не забывает.

Дошли. Наверху, на горе, тоже тихо. Но мороз крепкий, Ванюшка то и дело нос, щёки рукавицей оттирал и с завистью косился на Степана. Хоть и в потёмках, а заметно: тот ни разу руки к лицу не поднял. И мороз его не берёт!

— Тут дожидаться будем, — проговорил кормщик негромко, точно боялся кого потревожить. Они стояли на возвышенности, ровной, как стол. Белый снег от сияния звёзд мутно отсвечивал. На нём чернели отдельные камни и скалы: на крутых боках снег не держался. Небо то ли чёрное, то ли синее — не разобрать, но чистое, всё звёздами усыпано.

«Им там, поди, холодно», — Ванюшка только успел подумать, как Степан его за руку дёрнул.

— Не туда смотришь, солнышко прокараулишь.

Но Ванюшка сам обернулся, куда следовало, да так и застыл: край неба закраснелся у самого горизонта, всё ярче, краснее. И вдруг, в этой красноте, он не заметил, как появилась чёрточка ещё ярче. Появилась и стала расти. Вот уже не чёрточка, а точно краюшка горбатенькая. Всё выше показывается и плывёт, краснея, в небе. Но что это? Опять пониже стала, поменьше, самый-самый краешек блеснул и пропал. Всё! Небо ещё густо краснеет, а солнца уже нет.

— Ушло! — охнул Ванюшка и, ступил вперёд, протянув руки.

Отец едва успел крепко ухватить его за плечо.

— Над самым обрывом стоишь, неразумный, — сказал тихо. — Иль солнышко поймать собрался?

Долго молча стояли они, не в силах отвести глаз от того места, где серые сумерки готовились сменить яркую краску неба.

— Дождались! — Алексей широко перекрестился и, низко поклонившись в пояс, коснулся снега рукой. — Батюшка-солнышко, взгляни на нас опять, не забудь! — проговорил он торжественно, словно читал молитву. И тут сразу, будто кто дунул на край неба, серые сумерки сменились ночью, точно ничего, кроме темноты, и не было, ничего они не видели.

— Когда ж оно совсем-то покажется? Когда? — тоскливо проговорил Ванюшка.

— Теперь уж скоро, — отозвался отец. — Каждый день вот так-то выглядывать станет. Что день, то выше и по небу дольше путь держать будет. А вскоре всё выплывет и чуток от земли оторвётся. То-то радости будет!

Так переговариваясь, они не могли оторвать глаз от тёмного неба хоть и знали, что новой радости ждать надо ровно сутки.

— Так бы тут до завтрева сидел и смотрел на небушко, — заговорил Фёдор, и опять все удивились его голосу, поняли: ему, молчуну, тёмную ночь терпеть, может, ещё было горше, чем им.

— Досидишься, пока ошкуй заглянет, чего, мол, тебе тут понадобилось? — отозвался Степан. Но не смехом сказал, а душевно, и Фёдор понял, не обиделся на него.

— Пойдём, коли так, — сказал только со вздохом и двинулся к обрыву, где спускаться вниз было проще.

По узкой трещине шли медленно, гораздо медленнее, чем взбирались наверх. Шли и оглядывались в темноте, словно оставили там что-то

дорогое.

Когда отворили дверь из сеней в избу, слабый огонёк жирника дрогнул от тока морозного воздуха, мигнул приветливо и потух.

— Жирник-то за всё время первый раз загасить уходя забыли, — заметил Степан. — Не до того было.

Жирник опять зажгли, стали вокруг стола и стояли так долго, точно не знали за что приняться. Первым очнулся кормщик.

— Неладно так, ребята, — сказал. — Жить нам с солнышком легче станет, а пока оно на небо заберётся, дела забывать не след.

— Опять сапоги тачать, да чулки латать, — уныло проговорил Фёдор, сел на нары и сгорбился.

— Дядя Фёдор, а у меня иголка есть хорошая, просто сама шить способна, — подошёл к нему вдруг Ванюшка и заглянул в опущенные глаза. И столько участия было в детском его голосе, так жалостливо он смотрел, что и Фёдор это почувствовал. Поднял голову и, за много месяцев впервые, улыбнулся.

Что ни день, то солнце всё больше выглядывало из-за земли. И уходить не торопилось. Красное, большое, глаз не слепит, а душу радует. Зимовщики ждали его к полудню как праздника, из избы встречать выходили. Ванюшка каждый день тень свою шагами проверял: на сколько она короче стала.

— Гляди, Стёпа, — радовался он, — пять шагов я намерил, а намедни восемь было!

— Ещё сколько дней пройдёт и вовсе твоя тень мала станет, дай только солнышку повыше на небо взобраться, — отвечал Степан.

Солнце не только тени на земле показало, зимовщики друг на друга поглядели и ужаснулись: волосами обросли не хуже зверей лесных, а грязи на лицах, на теле — не отскоблишься.

— Не беда, — утешил Степан. — Стретьев день [15] скоро, промыслу начало. Жиру нерпичьего наберём, с золой сварим и тем отмоемся.

— Солнце-то явилось, а тепло не торопится, — отозвался кормщик. — Тепла дождёмся, на дворе и отмоемся. А в избе нельзя: ещё сильней стены сырости наберутся.

Ванюшка не находил себе места: на промысел со старшими готовился.

— Стретьев день завтра будет! — заявил, наконец, кормщик. Он осторожно, с уважением, провёл рукой по своей палке-численнику. — Завтра солнышко от земли совсем оторвётся. В полном лике нам покажется. И, помолчав, спросил больше для порядка: — Кутела к промыслу готовы ли?

Известно, кутела с осени изготовлены, по колышкам на стенках развешаны. И сколько раз уже, томясь от зимнего безделья, зимовщики точили их железные носки, жиром смазывали, чтобы железо в избяной сырости не заржавело.

Ванюшка своё кутело потихоньку к другим примерял. Ох, короче оно, короче! Когда же он сам до больших дорастёт и всё у него будет, как у Степана: и лук, и кутело, и рогатина? Не утерпел раз мальчишка, подошёл к двери, попросил Степана:

— Стёпа, а ну зарубку на притолоке сделай, со старой примерь, может, я за зиму подрос?

Степан хотел было посмеяться, да увидел, с какой надеждой голубые глаза Ванюшки на него смотрят. Взял нож, новую зарубку на притолоке положил, ответил серьёзно: