Ощущение времени
Шрифт:
«А теперь… срочно смываться… а то в психушку упекут…» Додик через Проточный спустился к реке и шёл по набережной… «Неужели и этот город станет моим только после того, как я превращусь в тень, которую не может достать никакая человеческая воля?»
Вечер коснулся сначала воды — она потемнела, потом чёрным стал герб на шпиле университета, сильно увеличенный эффектом горизонта, потом скатились в густую синеву склоны Воробьевских гор, церквушка блеснула золотым куполом и утонула в сумерках — это было самое серое время — до тех пор, пока не засветятся фонари на столбах, зажжётся всё больше и больше окон в каждом доме вслед за возвращающимися с работы, вспыхнут убогие неоны реклам, и по небу прочертит яркий след золотой неслышный самолёт высоко-высоко в последних
В клубе было пусто, как всегда в это время. И, как всегда, стучали бильярдные шары. В нижнем, густо накуренном сумеречном буфете узнаваемые лица опять сидели за столиком, «Кто такие? Наверное графоманы, — подумал Додик. — Носит такой протёртую на сгибах многотиражку трёхлетней давности со своим опусом и показывает всем… то ли мечтает охмурить редактора, то ли выпить хоть кофе за чужой счёт…»
— Мы опять с вами здесь встретились! — остановил его голос, и он обернулся. Несколько мгновений всматривался в лицо молодого человека, пока узнал его.
— Миша! Действительно, у нас постоянное место встречи… Как поживаете, как ваша рука?
— Вы это помните?! — удивился Миша.
— Отчего же нет? — в свою очередь изумился Додик. — Вы ведь очень талантливы, насколько я понимаю… да в вашем классе других и не может быть у такого профессора…
— Вы правы! — согласился Миша, — Там и отбор, и напор… а рука… — он замялся. — Я, знаете, перешёл на другое отделение… на теоретико-композиторское.
— О! Вы сочиняете?!
— Пытаюсь. Попробую… если через год не восстановится рука, останусь… там и без меня хватает…
— Это не довод! — возразил Додик. — Что значит — «хватает»! Тогда после Пушкина и Толстого вообще закрыть ворота — и всё. Литература закончилась!
— Может быть, — неожиданно согласился Миша.
— Как же так? Разве жизнь может остановиться?
— Жизнь не останавливается, а Толстые не каждый сезон рождаются, — совершенно уверенно возразил собеседник… — А в школе изучают только самых-самых, да и издают больше всего — не так ли?
— Да, да, — усмехнулся Додик, — Один мой приятель так говорит о композиторах… мол, есть композитор Шостакович, а остальные — пишут музыку…
— Ну, он не прав, по-моему… он музыкант?
— Нет, поэт!
— Вот в этом-то и дело…
— В чём? — заинтересовался Додик.
— В недостатке информации! — уверенно произнёс Миша. — Есть и сейчас очень много интересных авторов, но чтобы их послушать… их слишком редко исполняют…
— Понятно. Но, позвольте Вам заметить, зеркально-с писателями… их слишком редко или вовсе не печатают…
— Да. Знаю. — согласился Миша, — Но и мне позвольте вас поймать на слове… — Додик молча слушал, — У вас есть настоящие стихи, говорят, замечательные…
— Это кто же мог распространить такие дерзкие слухи?! — деланно возмутился Додик.
— Ну, ваша хорошая знакомая! — улыбнулся Миша.
— А! Понятно… — протянул Додик.
— Она великолепно сыграла на концерте.
— Я слышал, — перебил Додик. — Присутствовал.
— А я вас не видел, — простодушно признался собеседник.
— Ну, у нас же здесь место встречи! — Они засмеялись.
— Правда, здорово она сыграла! Очень зрело! Мастерски… она вчера уехала.
— А вы подозрительно осведомлены! — жёстко возразил Додик.
— Да. Осведомлён, — согласился Миша. — В одном классе… мы ещё в десятилетке вместе были… с отцом в Болгарию отбыла… — Только это не девушка моей мечты…
— Что так? — не унимался Додик.
— Вам эта тема неприятна. Я чувствую. Так что лучше про стихи… дайте почитать? — Додик молчал. Через некоторое время Миша добавил. — Хочу несколько романсов сочинить… на современных авторов… заезженное брать неинтересно… в магазинах ничего не обнаружил…
— Да… — протянул Додик. — Но у меня неопубликованные…
— Это прекрасно! — невольно воскликнул Миша, — Извините, я не в том смысле, а что первым буду!
— Ну, если так! Глядишь, станете новым Шостаковичем! Вот и прославлюсь…
— Дал бы
Бог мне стать просто Мишей Ренским…— А что?! Буся Гольдштейн, Яша Хейфец, Айзик Штерн, Иегуди Менухин, Миша Ренский… по-моему, хорошо!
— По-моему, тоже! — они рассмеялись.
Он ненадолго зашёл домой. Положил в сумку черновик, обещанные стихи, тренировочный костюм, две рубашки, пару носков… остановился и представил себе, как будут дома копаться в его вещах в его отсутствие… Похлопал по карману с паспортом и разными удостоверениями и пропусками, что спасали его от «социальной группы тунеядцев» по инструкции властей… и вышел. Из автомата позвонил машинистке и предупредил, чтобы спрятала то, что печатала последний раз, не произнося названия, а когда начала спрашивать, где он, что и как, просто повесил трубку, не прощаясь, будто оборвалась связь. Потом на метро доехал до последней остановки, там на автобусе выехал за кольцевую и поймал левака — раздолбанный УАЗик, который вёз на птицефабрику комбикорм. В нём страшно воняло до тошноты, и водитель добавлял ещё выхлопов «Примы» — он курил непрерывно… Додик опустил стекло. Холодный ветер бил в глаза. Он прищурился и словно хотел рассмотреть со стороны, что же происходит, куда он бежит, от кого, и можно ли вообще от них убежать, или от себя? Гоголь умирал на чужих руках, Толстой ушёл… от кого? От всей своей прежней жизни? Наталья Николаевна, близоруко щурясь, проехала мимо Пушкина и не увидела, когда он направлялся на свою смертельную дуэль, а может быть, спасла бы… что всё это значит? Судьба? Мандельштам сознательно шёл на смерть — он же понимал, какие стихи выпархивают от него прямо в руки обложившей его своры… и умер в муках… неизвестно, где и как найти хоть могилу… может быть, зря все эти трепыхания… да и вообще… «кесарю кесарево»… и нечего сравнивать себя с Юпитером… но жизнь одна — вот какая штука — и ничего кроме, как спиться, в ней не предвидится… или пойти к Василию Ивановичу и целоваться с ним взасос… он неожиданно для себя забористо выругался вслух, водитель, крякнув, совершенно в тон его мыслям произнёс: «Да! Счас врезать по чекушечке — в самый раз, б…!»
Додик посмотрел на него, приходя в себя после задумчивости и, как от удара, вздрогнул от неожиданной мысли: «А ему-то лучше, что ли?! Он стихов не пишет! Кто его зажимает? И анкета в порядке… топ, топ… топ… тут я не прав… кроме пятого там ещё много пунктов есть, по которым можно так прищемить, как… дверью…!»
— Останови! — скомандовал он водителю и протянул пятёрку, как договорились, хотя вокруг не было и в помине никакой станции.
— Ты чё? — удивился тот, — мужик, тут ещё пёхом три версты по такой грязи е…ся будешь?
— Ладно! Будь здоров! Так надо!.. — Додик шлёпнулся обеими ногами в грязь, прыснувшую выше колен, и побрёл вдоль дороги по обочине… через полкилометра рядом с ним затормозил заляпанный глиной ГАЗик и отворилась дверца. За рулём сидела здоровая баба с красным лицом. Он посмотрел и молча уселся рядом с ней. Сзади в машине никого не было. Тихо пело радио, тёплый бриз веял от приборной доски. Додик задремал почти сразу. Он не видел, как они миновали станцию, вскоре подъехали к домику, машина остановилась напротив калитки, мотор замолчал. Из открытой двери выглянули две светловолосые головы, послышались детские голоса: «Мама, мама!» и хриплый низкий женский «Тс! Подите накиньте на него одеялку…»
Додик проснулся в темноте и не мог сообразить, где находится, но сомнения не успели помучить его — из двери выглянула хозяйка, сошла с крыльца, ойкнула по девчачьи, перепрыгнув лужу, и открыла дверцу:
— Пошли, а то знобко! — Додик рассмотрел в полумраке её круглое лицо, туго обтянутую грудь, наброшенный на плечи ватник… ломило всё тело, он деревянно сполз с подножки и отправился за ней. — Чё я тя подобрала? А то, — говорила хозяйка, — меня Дуся зовут… а куда человек может в эту сторону идти с сумкой — тут одна только и есть дорога до станции, а слева болоты, а справа овраг — там никак не пройти… ну, довезла я тебя — дак ты спишь! Тя как зовут то?