Чтение онлайн

Пока семья жила в провинции, в просторном доме, у Ачоу была нянька, и он не слишком мешал взрослым. Но в Шанхай няньку везти было, естественно, нельзя. Потом выяснилось, что у матери Асюна нет молока. По неписаному закону в патриархальных семьях кормилицу для внука нанимают дедушка с бабушкой. В Шанхае же приходилось экономить на каждой мелочи, и дед не мог позволить себе содержать кормилицу. Однако в разговоре со снохой он ни словом не упомянул о материальной стороне дела, а упирал на то, что здесь, в городе, женщины из простонародья нечистоплотны, живут и с шоферами и с рикшами, болеют нехорошими болезнями. Они часто отпрашиваются на ночь, проводят ее невесть с кем, и это не может не сказаться на их молоке. Не дай бог что случится с ребенком — потом всю жизнь каяться придется. В молодости Фан Дуньчжай наряду с конфуцианской премудростью интересовался и новыми веяниями. Он даже купил учебник английского языка и пособие для переводов, но дальше «Do you understand English?»

не пошел. Со стороны, однако, можно было подумать, что именно знание английского позволяло ему цитировать на память то место из «Анатомии меланхолии», где говорится о пороках кормилиц в Англии — столь похожими были его рассуждения.

Поняв, что свекор хочет заставить ее самое ухаживать за сыном, сноха расстроилась, лишилась аппетита, ослабела, у нее стал пухнуть живот. Пришлось звать врача, а ребенка передать на попечение бабушки. Прошло много времени, пока врач установил, что она вовсе не больна, а находится на пятом месяце беременности. Жена Пэнту, сама ходившая на седьмом месяце, заявила мужу с недоброй усмешкой:

— Я давно уже догадалась, в чем дело! Своими хитростями она может провести только твою недалекую матушку. Чего только не выдумает — и вздутие живота у нее, и засорение кишечника. Тьфу!

Что говорить, в больших семьях снохам зачастую приходится есть поменьше, чтобы в животе осталось место для проглоченных обид, и только на время беременности ситуация меняется. Вот и сейчас жены обоих братьев вовсю пользовались своим положением, так что свекровь не успевала поворачиваться. Обе служанки в доме тоже зря не моргали — потребовали увеличения платы.

За время, что снохи недомогали, господин Фан приобрел вкус к занятиям домашней медициной, благо знакомых у него в Шанхае было мало, а досуга — предостаточно. Правда, неподалеку жил один земляк, незадачливый лекарь. В свободное от человекоубийства время он приходил иногда побеседовать со стариком Фаном, почитая это за честь для себя. Его отец и дед тоже были врачами, и если их пациенты в том городке, где они практиковали, не перемерли, то только благодаря редкой выносливости их организмов. Отцу земляка-лекаря принадлежала знаменитая сентенция: «Не верьте иностранцам насчет бактерий. Едим же мы рыбью икру, мелких рачков, и ничего. А бактерии еще меньше, чего же их бояться?»

Сын его до такой степени чувствовал себя европейцем, что носил с собой градусник; впрочем, пользы он имел от него не больше, чем глухой от собственных ушей. Он полагал, например, что чем дольше больной держит во рту градусник, тем выше поднимается ртутный столбик. И если температура была повышенной, а пульс и дыхание оставались нормальными, он просто-напросто объявлял, что пациент передержал градусник. С помощью Фан лекарь надеялся расширить свою клиентуру, но для этого надо было втереться ему в доверие. Сделать это оказалось не трудно — господин Фан был охоч до лести, как пьяница до бутылки. Расхваливая медицинские познания Фана, новоявленный приятель помог ему приготовить несколько лекарств для младшей снохи. Та не почувствовала облегчения и настояла на приглашении врача — специалиста по западной медицине. И когда Фан узнал, что специалист этот не нашел у снохи болезни, он обиделся не только за себя, но и за всю китайскую медицину; но поскольку тот же доктор принес радостную весть о новой беременности, обиду и желание отомстить пришлось затаить в душе. Пока же он занимался тем, что вписывал в трактат по фармакологии необычные рецепты из «Цветов в зеркале» [99] .

— Это то? А я уже хотел послать за тобой! — встретил Хунцзяня отец. — Второй месяц дома не показываешься. Распустил я вас — совсем забыли о приличиях! Жена, вторую сноху в ее положении вот каким снадобьем не мешало бы попользовать: коробочку бобового сыра положить в кипяток, добавить соевого соуса с кунжутным маслом и принимать два раза в день, лучше всего вместе с едой. Эта смесь будет увлажнять оболочку плода, и роды облегчатся. И старшей снохе это не повредит. Покажи-ка им этот рецепт! Нет, подожди! Послушай, что я хочу сказать Хунцзяню. Сын, тебе скоро тридцать, должен бы сам соображать, что к чему, и таким отставшим от века старикам, как я, вроде бы не пристало вмешиваться в твои дела. Но ведь если родители не учат сына, этим начинают заниматься другие, а нам от этого один позор! Мать, я правильно говорю? Так вот, сегодня утром звонила твоя теща, жаловалась, что ты где-то таскаешься, путаешься с женщинами… Не возражай, я сам не дурак, понимаю, что она прибавляет, — тут старик сделал рукой жест, как бы закрывая сыну рот, — но ты наверняка вел себя неосторожно и дал ей повод для подозрений. В твои годы давно пора

было обзавестись семьей и жить себе спокойно. Здесь есть и моя вина, я слишком тебе попустительствовал, но теперь я сам займусь твоими делами. Переезжай-ка к нам — и от пересудов избавишься, и мне будет легче смотреть за тобой. Домашняя еда скуднее, но молодому человеку это даже полезно, а то изнежится, никакого проку от него не будет.

Хунцзянь почувствовал себя задетым; множество оправдательных слов готово было сорваться с языка, но он сказал только:

— Я и сам хотел завтра переехать. У госпожи Чжоу явное расстройство нервов — она все время что-то выдумывает… Так противно!

— Ты неправ! Даже если она что-то преувеличивает, ты должен понимать, что это от доброго сердца, что она старшая. Вы же, молодые… — после этих слов господин Фан оставил пустое место, показывая тем самым, что не существует достаточно сильных эпитетов для характеристики нынешних отвратительных, невоспитанных молодых людей.

Видя, что сын переменился в лице и готов вступить с отцом в препирательства, госпожа Фан решительно перевела разговор:

— А какова из себя эта Су? Если она тебе действительно нравится, мы с отцом сделаем все, как ты хочешь.

Хунцзянь покраснел:

— Я с ней давно уже не встречаюсь!

Его смущение не укрылось от родителей, которые многозначительно переглянулись. Фан Дуньчжай понимающе усмехнулся:

— Небось повздорили? Это между молодыми бывает часто, от таких ссор чувство только прочнее становится. Оба давно раскаялись, но не желают в этом признаваться, гордо не замечают друг друга — так, что ли? Тут самое время вмешаться посреднику. Ты не хочешь сознаться в своей ошибке — что ж, старый отец может написать за тебя дипломатическое письмо. Она наверняка посчитается с моим возрастом.

Гнев отца снести было бы легче, чем его юмор, настолько тяжеловесный, что мог бы и крепостную стену обрушить, и Хунцзянь поторопился ответить:

— Она уже обручилась с другим.

Отец и мать снова посмотрели один на другого.

— Значит, ты, как теперь выражаются, потерпел неудачу в любви? Но из-за этого не стоит слишком расстраиваться. На свете столько красивых девушек. — Дуньчжай говорил это, уже простив в душе сыну его грехи и жалея его, обманутого женщиной.

Хунцзяню стало совсем неловко. Конечно, он «потерпел неудачу в любви» — в устах отца выражение это звучало особенно непривычно, — но при чем тут Су Вэньвань? Выраженное ему сочувствие явно не к месту. Это все равно что класть лекарство не на рану, а рядом, где вовсе не болит. Может, рассказать им о Тан? Но ведь они не в состоянии понять его. Чего доброго, отец напишет вместо него письмо с предложением ей руки и сердца своего сына — на него это похоже! Хунцзянь пробормотал что-то невнятное и показал отцу телеграмму.

Как он и ожидал, история с госпожой Чжоу была сразу же забыта. Отец сказал, что вот это действительно занятие, достойное человека, учившегося в Европе, — не то что корпеть в банке. Пинчэн, конечно, место захолустное, но семье Фан очень полезно иметь своего человека в неоккупированных районах.

— Ты сможешь установить связи и рассказать, кому нужно, обо всем, что я делал после захвата нашего городка японцами. — Фан Дуньчжай помолчал немного и добавил: — Из своей зарплаты третью часть будешь пересылать мне. Я могу обойтись и без этих денег, но нужно воспитывать в тебе чувство ответственности по отношению к родителям. Твои младшие братья тоже участвуют в общих расходах.

За ужином родители уже явно были на стороне сына, начали говорить о мелочности и нетерпимости госпожи Чжоу. Во всем-де видно ее желание поскорее избавиться от Хунцзяня. «Торгаши всегда остаются торгашами. Они решили, что наша семья утратила влияние — и вот, пожалуйста. А мы вовсе не цепляемся за родство с такими корыстными выскочками». Было решено, что Хунцзянь этой же ночью соберет свои вещи, а назавтра мать съездит навестить больную госпожу Чжоу, извинится за сына и увезет его пожитки.

После ужина Хунцзянь зашел в кино, потом побродил по улицам, дожидаясь, пока в доме Чжоу все улягутся спать. Войдя в свою комнату, он увидел на столе английскую грамматику и вложенную в нее записку Сяочэна: «Хунцзянь! Не смог вас дождаться, лег спать. Прошу сделать упражнения по грамматике, номера 34—38. Мне нужно также к завтрашнему дню сочинение на свободную тему слов в двести, еще лучше триста. Очень стараться не надо. Thank you very much». Рядом с книгой стояла тарелка, полная косточек мушмулы. Фан хмыкнул и стал укладывать вещи. Не выспавшись как следует, он рано утром покинул дом Чжоу. Между тем хозяйка этого дома уже раскаялась в случившемся — победа не дала ей подлинного удовлетворения. Стоило бы Хунцзяню принести извинения, и все вернулось бы в старые берега. Но когда выяснилось, что Фан ушел не попрощавшись, когда Сяочэн стал кричать, что не пойдет в школу, она рассвирепела. Визит госпожи Фан к больной родственнице едва не превратился в крупную ссору. Днем управляющий банком прислал Фану зарплату за четыре месяца вперед, и отец принял ее, не спросив Хунцзяня.