Ось земли
Шрифт:
Второй посыл являлся развитием первого. Он звучит так: «Уж коли мы сделали ставку на тебя, то ты должен действовать». «Комитет 300» довел до фюрера, что он может сделать ключевой шаг в разрушении Версальского договора – ввести войска в демилитаризованную Рейнскую зону. Рейнская зона, извечный плацдарм нападения на Францию и Бельгию, по этому договору была объявлена демилитаризованной именно для того, чтобы у Германии больше никогда не появлялось этого плацдарма для новых нападений. И вот, всего лишь пятнадцать лет спустя после подписания договора, англосаксы дают отмашку Гитлеру – не зевай, возвращай себе этот плацдарм. Более того, Лондон подсказал, когда это нужно сделать: за день до истечения советско – французского и советско-чехословацкого договоров о взаимопомощи в отражении агрессии. Это была та цена, которую англичане платили в надежде на будущую лояльность Германии.
– С немцами понятно. А что касается второй части заговора – советских маршалов?
– О них речь пойдет чуть позже. Ведь аресты в Москве начнутся через год. Но предварительно могу сказать: ведомство Ежова проникло в заговор Тухачевского, если, конечно, его можно назвать заговором. Ничего кроме болтовни и взаимных
– Наверняка Вы уели в своей справке англосаксов.
– Вы угадали. Больше того, думаю, и Вы последуете моим настроениям. Читайте на здоровье.
Александр Александрович раскрыл небольшую сшивку, на титульном листе которой было начертано рукой Порфирия: «Got, strafe England»
Далее следовал текст.
«28 марта 1935 года в Москву для встречи с советским руководством прибыл известный британский деятель Энтони Иден. Сталин знал, зачем он приехал. Британская дипломатия стояла во главе работы по выпестовыванию гитлеровского режима, предназначенного для нового похода на Москву. Советская разведка доложила генсеку, что закончился решающий этап этой работы и в Берлине состоялась встреча Гитлера с министром иностранных дел Великобритании Джоржем Саймоном. Встреча происходила так, будто Гитлер не растоптал Версальский договор, не провозглашал открыто свои намерения восстановить «исторические территории Германии», не захлебывался от юдофобии и параноидального антисоветизма. Англичане не «замечали» что Германия вопреки запрету иметь армию и боевую авиацию к 1935 году уже имела тысячи боевых самолетов, объявила о введении всеобщей воинской повинности, сформировала армию, состоящую из 12 корпусов и 36 дивизий и принимала на вооружение новейшие виды оружия. Более того, когда другие подписанты Версальского договора предложили наказать Германию за нарушение договора, Великобритания выступила категорически против этого. Британская СИС доложила в Лондон и о совещании представителей «пятых колонн» Германии съехавшихся со всей Европы и получивших конкретные наставления о подготовке подрывной работы изнутри европейских стран, но и на это закрыли глаза. Даже знаменитому британскому разведчику Лоуренсу Аравийскому, (в миру Томасу Эдварду Лоуренсу) позволили дать согласие Гитлеру возглавить отдел диверсий Абвера. Правда, это сотрудничество не получило развития, потому что англичане не смогли уберечь своего героя и он разбился на мотоцикле при не совсем ясных обстоятельствах, возможно, более ясных на Лубянке. Лондон позволял Гитлеру все и на встрече в марте 1935 года Джорж Саймон прямым текстом сказал Гитлеру о том, что Великобритания не будет возражать «против его движения на Восток».
Сталин получил разведсообщение об этих переговорах и с внутренним ожесточением ожидал приезда Идена. Он устал от коварства Лондона и не был расположен играть в бирюльки. Сталин понимал, что Иден прибывает с целью установить, не прознал ли Кремль что-нибудь о переговорах, и если прознал, то успокоить его любым способом.
Однако успокаивать Идену пришлось самого себя, так как с самого начала на него был опрокинут ушат холодной воды. Сталин не стал скрывать, что он в курсе закулисных интриг Лондона, и осуждает их в самой жесткой форме. Когда Иден стал блеющим голосом оправдываться и говорить, что Англия всего лишь маленький остров, от которого не много зависит, Сталин заявил прямо: «Да, маленький остров, но от него многое зависит. Вот если бы этот маленький остров сказал Германии: не дам тебе ни денег, ни сырья, ни металла – мир в Европе был бы обеспечен». Затем оторопевшему англичанину была дана оценка английской политики в этом вопросе: «Сейчас было бы еще преждевременно сказать, в какую именно сторону Германия направит свой удар. В частности, вполне допустимо, и даже более вероятно, что первый удар будет направлен и не против СССР. Не забыла Германия и уроков истории, показывающих, что если удается иногда вторгнуться в пределы нашей страны, то не так легко там оставаться или без ущерба выбраться оттуда…..Вообще, Гитлер, выдвигая в настоящее время на первый план восточную экспансию, хочет поймать на удочку западные государства и добиться от них санкции на его вооружения. Когда эти вооружения достигнут желательного для Гитлера уровня, пушки могут начать стрелять совсем в ином направлении»
После встречи с Иденом у Сталина не оставалось ни тени сомнений в том, что англичане будут в кратчайшие сроки создавать предпосылки для гитлеровской агрессии против СССР. Поэтому в мае 1935 года Политбюро принимает Постановление о подготовке к войне и вслед за этим были в срочном порядке заключены советско-французский и советско-чехословацкий договора о взаимопомощи отражении агрессии.
1936. Севка
Колокола ревели отчаянными голосами, исторгая в пространство смертельный ужас. Собравшиеся на площади красноармейцы и студенты учительского техникума задрав головы смотрели на мелькавшую в звоннице черную фигурку, лихорадочно суетившуюся в сплетении веревок. Фигурка эта беспорядочно дергала за концы колокольных языков, явно не владея искусством звонаря, но от этого медноязыкий хаос становился только страшнее. Звуки катастрофического обвала мира, торжества дисгармонии и зла распространялись по округе, вызывая невольные мысли о конце света. В колокола бил настоятель храма отец Петр, проникший в колокольню с раннего утра, еще до того, как выставили оцепление. Он запер нижнюю дверь на столетний дубовый засов, и когда внизу собрались люди, ударил в набат.
Покровский храм умирал. С него уже сняли медную кровлю и водосточные трубы, неподалеку на площади тлело кострище от сожженных накануне икон. На сегодня был
назначен подрыв самого здания. Огромное тело храма, вмещавшее по праздникам всех прихожан Окоянова, посерело под дождем и будто сгорбилось в ожидании смертельного удара. Командиру саперного взвода оставалось лишь покрутить ручку адской машинки, чтобы ящики динамита, рассованные под несущими стенами, сделали свое дело. Но командир ждал, когда, наконец, отца Петра снимут с колокольни. Взрывать храм вместе со священником приказа не было.В толпе на площади изнывал от нетерпения пятнадцатилетний Севка Булай. Он никогда не видел взрывов, а тут вдруг такую громадину будут рушить!
«Вот ухнет, так ухнет – думал Севка – всем попищам будет наука. Ишь, опиум для народа распространяют. Поделом им».
Летом Севка закончил семилетку и отец определил его учиться на агронома. В заштатном Окоянове агрономического техникума не было, зато он был в поместье Ветошкино, что в тридцати верстах от уездного центра. Сказывают, что поместье это принадлежало графу Пашкову, известному российскому богатею, который построил там замок для своей сестры. Вот в этом замке и учредили техникум. Мать уже собрала Севке торбочку и на завтра был назначен его отъезд на учебу вместе еще с двумя парнишками. Отец одного из них имел подводу и вызвался доставить будущих агрономов к месту назначения.
Наконец красноармейцы выбили дверь в звонницу, повалили священника на пол и связали ему руки. Набат стих и вскоре отец Петр вышел из колокольни в сопровождении конвоя. Он повернулся лицом к храму, упал на колени и поклонился до земли. Прежняя жизнь для него закончилась. Шел тридцать шестой год – еще один год казни православия на Руси. Бесчисленные мученики церкви гибли и пополняли лагеря, из которых немногим суждено будет вернуться. Отец Петр знал, что и его не минует чаша сия. Отделившись от толпы, к нему уже приближались работники ОГПУ.
Командир взвода тем временем дал знак изготовиться. Оцепление оттеснило толпу от веревочного заграждения, сержант снял крышку с предохранителя подрывной машинки. Над толпой поднялась рука с красным сигнальным флажком. Вокруг наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь зловещим карканьем ворон в старом парке. Затем рука с флажком резко упала вниз и тут же, сотрясая землю чередой загрохотали взрывы. Храм окутался облаками пыли, присел на один бок и стал медленно распадаться на части, словно расколовшийся айсберг. С грохотом обрушилась колокольня, дождем посыпались мелкие осколки карнизов и пилонов. Через минуту на месте Покрова в тучах пыли виднелась груда огромных глыб красного кирпича, балок и мелкого камня.
Увиденное оглушило Севку. Вместо ожидаемого восторга его охватил страх. Парнишке показалось, что над руинами, в клубах пепла с ликующим хохотом кувыркается невидимая злая сила, победившая то, что всегда составляло привычную жизнь Окоянова. Она была враждебна ему и всем его землякам, и она была сильнее всех их. Севка почувствовал озноб и желание побыстрее уйти отсюда. Он выбрался из толпы и направился к себе домой на поселок, что лежал в пяти километрах от города.
Мальчик брел по полевой дороге, постоянно оглядываясь на город и не узнавая его. Раньше Окоянов возвышался над местностью как белокаменная твердыня, увенчанная куполами и крестами. Они появлялись на горизонте издалека, верст за пятнадцать, а когда до путника доплывал звон колоколов, то ноги сами несли его к белевшим вдали храмам. Ежедневно ходивший в школу из поселка, Севка привык к этой картине. Она радовала его душу, делала жизнь понятной и наполненной. Словно через эти храмы и через колокольный звон время приходило из прошлого в его жизнь и уносилось дальше в будущее. Теперь всего этого не стало. Виднелись лишь приземистые домики мещан среди яблоневых садов да каменные купеческие постройки. Накрапывал дождь, над местностью царила гнетущая тишина. Молчали птицы, молчали насекомые, не слышно было звуков человеческого труда. Глухая тишина висела вокруг. «Тошно мне – подумал Севка – что это со мной?» Он стал оглядываться по сторонам, силясь понять причину своей тоски и вдруг увидел ее: город стоял без головы. «Голову отрубили ему – с ужасом подумал он – голову!» Сердце его содрогнулось, к горлу подкатил ком. Он сел у дороги и тихо заплакал, мешая свои слезы с каплями небесной влаги. Так и плакали они вместе: небо, светлыми слезами Богородицы и деревенский мальчишка, горькими слезами обожженной души.
На следующее утро, с рассветом, Севка вышел на большак, по которому мимо поселка должна была проследовать подвода на Ветошкино. За спиной его висел холщовый мешок с краюхой домашнего хлеба, бутылкой молока да парой белья. Другим багажом родители снабдить его не могли. Деревня жила впроголодь. Коллективизация уже везде сказалась в полной мере и жить стало тяжелее, чем раньше, хотя и раньше житье тоже было скудное. Местные тощие земли никогда не давали высоких урожаев. Сеяли в основном рожь, дававшую одну удачную уборку на три года. От недорода не в диковинку были пустые года, а старики помнили и времена, в которые голодная смерть косила тысячи жизней. Поэтому в уезде в обязательном порядке занимались ремеслами. В каждой деревне был свой промысел. В одной гнули сани, в другой сбивали бочки, в третьей плели веревки или обжигали глиняную утварь. По понедельникам в Окоянове шумели базары, где плоды ремесел обменивались на провиант более зажиточных соседей. Мордва привозила мед и рыбу, сергачские татары – баранину и конскую колбасу, ардатовские пахари – муку со своих пышных черноземов.
С началом коллективизации положение изменилось. Необъяснимо жестокая борьба с крепкими крестьянами обернулась разорением деревни. Наряду с кулаками в Сибирь пошли и многие середняцкие хозяйства. Сгон бедноты в колхозы не приносил нужных плодов. Крестьянин от века трудился на земле как в храме, труд на своих десятинах для него превращался в литургию. Он молился Господу о дожде и тепле, о всходах и вызревании, осенял себя крестным знамением, берясь за рукоять плуга и кланялся крестам деревенской церкви, закрывая вечером конюшню. Теперь исчез храм земли и одна за другой пропадали деревенские церкви. Сельский труд из духовного призвания превращался в принудительную работу и не могла она дать богатых плодов. По всей стране расползалась скудная жизнь. Скудная, полуголодная…