Орлы императрицы
Шрифт:
Дошли до наших дней и другие материалы, поясняющие развитие ситуации в Петербурге и его окрестностях в период с 28 июня 1762 г. до рокового для Петра Федоровича дня.
Один из свидетелей тех бурных дней Я. Штелин, присутствовавший в Петергофе при аресте Петра Федоровича, оставил такую запись: «29-го, в 4 часа утром, лейтенант Алексей Григорьевич Орлов прибыл в Петергоф с гусарским полком Милорадовича и выстроил их на плацу… Арестует там голштинских рекрут с их офицерами. Полк спешит в Ораниенбаум и обезоруживает в крепости голштинских солдат. Изверг сенатор Суворов (отец знаменитого полководца. — Л.П.) кричит солдатам: „Рубите пруссаков!“, и хочет, чтобы изрубили всех обезоружных солдат. Гусарские офицеры ободряют их и говорят: „Не бойтесь, мы вам ничего худого не сделаем; нас обманули и сказали, что император умер“» [63, 42].
Известно, что в тот день, когда Екатерина въезжала в столицу в сопровождении уже присягнувшего ей Измайловского полка, основная масса солдат и городской челяди не знала толком,
Из текста следует, что в первые дни после переворота были отмечены случаи подстрекательства к мятежу и что столица находилась под угрозой вооруженного нападения откуда-то извне, иначе трудно объяснить предпринятые усиленные меры безопасности с привлечением в разные части Петербурга большого числа воинских подразделений, находившихся в полной боевой готовности. Само собой напрашивается предположение, что если эти меры удерживались «по самую кончину императора», то снятие их объясняется трагической развязкой в Ропше. И хотя обстановка в столице и вокруг нее была накалена до предела до дня убийства Петра, серьезные волнения спонтанно возникали еще длительное время после того.
В день после повального пьянства, то есть 30 июня, настало прозрение, вызванное слухами о свержении живого императора, еще более отрезвляемое осознанием самодержавного воцарения Екатерины. Вот что писал об этих днях Рюльер: «…солдаты удивлялись своему поступку и не понимали, какое очарование руководило их к тому, что они лишили престола внука Петра Великого и возложили его корону на немку. Большая часть без цели и мысли были увлечены движением других, и когда всякий вошел в себя и удовольствие располагать короной миновало, то чувствовали угрызения. Матросы, которых не льстили ничем во время бунта, упрекали публично в кабачках гвардейцев, что они за пиво продали своего императора, и сострадание, которое оправдывает и самых величайших злодеев, говорило в сердце каждого. В одну ночь приверженная к императрице толпа солдат взбунтовалась от пустого страха, говоря, что их матушка в опасности. Надлежало ее разбудить, чтобы они ее видели. В следующую ночь новое возмущение еще опаснее; одним словом, пока жизнь Императора подавала повод к мятежам, то думали, что нельзя ожидать спокойствия» [10, 200]. Все говорит о том, что обстановка была настолько тревожной, что пришлось саму императрицу охранять от возможных посягательств.
Недовольства возникли и по причине повышения цен: в частности, на хлеб цены в Петербурге поднялись вдвое. Дешевизна была достигнута временным запретом вывоза зерна за границу.
10 июля прусский посланник барон Б. Гольц информировал Фридриха II: «…для здешнего двора теперь более, чем когда-либо важно вернуть все свои войска в глубь империи, чтобы окончательно утвердить трон против недовольных; число же их возрастает со дня на день, с тех пор как стало известно, что внук Петра Великого свергнут с престола и что его заместила иностранка, если и имеющая какое-либо право царствовать, то только по
мужу или по сыну» [19, 242]. В донесении от 23 июля: «Внезапная смерть покойного государя произвела сильное впечатление на народ. Удивительно, что очень многие лица теперешнего двора, вместо того, чтобы устранять всякое подозрение… напротив того, забавляются тем, что делают двусмысленные намеки на род смерти государя… Никогда в этой стране не говорили так свободно, как теперь. Имя Иоанна [Антоновича] на устах народа, и теперь, когда первый взрыв и первое опьянение прошли, сознают, что только покойный император имел право на престол…» [19, 247].По донесению другого посла, Кейта, «плохое настроение и недовольство, которое тлело и бродило глухо со времени переворота в войсках гвардии, дошло до того, что вспыхнуло на этих днях в виде открытого возмущения. Солдаты Семеновского полка дрались с оружием в руках этой ночью, и с большой трудностью офицеры уговорили их. То же самое возмущение продолжалось две ночи подряд, хотя меньше, и это дало серьезные опасения правительству. Большое количество офицеров и солдат было арестовано, и их скрыли» [10, 262].
«Недовольство… со времени переворота в войсках гвардии», а еще более в армейских полках, отмеченное очевидцами, неизбежно наводит на мысль о попытке вооруженного нападения на роншинский караул в первых числах июля с целью освободить государя. И когда успех нападавшей стороны казался неизбежным, приговор, некогда вынесенный Иоанну Антоновичу, был исполнен по отношению к его инициатору.
Принимая такую версию убийства Петра, легко заметить, что все сомнительные обстоятельства, так же как и несуразности, сопровождающие любую другую версию, удивительным образом исчезают. Обретают под собой почву многочисленные слухи об убийстве, подтверждаются слова очевидцев о признаках насильственной смерти на теле покойного Петра, не вызывает недоумения крайне болезненная реакция Екатерины на последнюю весть из Ропши. Наконец, становится понятным уравнивание Павлом I меры наказания А. Орлову и другим участникам переворота, а не убийства. Вспомним слова одного из близких Павлу людей, Саблукова: «я убежден, что император не считал его [А. Орлова] лично виновником убийства», подтверждаемые и другими фактами.
Но самое главное — проливает свет на решение А. Орлова заявить в Вене в 1771 г. о том, что в Ропше он выполнил против своей воли то, что от него требовалось. Этот замалчиваемый историками, как не вписывающийся в традиционную версию, рассказ к тому же полностью согласуется с казавшимися до сих пор несовместимыми опасениями Екатерины за жизнь Петра.
Вакуум молчания вокруг причины убийства также не вызывает вопросов. Те немногие, кто знал ее, держали язык за зубами, лишь А. Орлов во время обострения отношений с императрицей не побоялся высказаться открыто (и то за границей), а ей ничего не оставалось, как молча проглотить горькую пилюлю. Иностранцы не могли быть посвящены в эту строжайшую тайну, что заметно по их рассказам.
Что касается офицеров и солдат караульной команды, то надо думать, что все они после выполнения задания были вознаграждены и одновременно предупреждены о необходимости хранить тайну Ропши под угрозой жесточайшего наказания вплоть до смертной казни. Именно так поступила Екатерина позже в аналогичном случае с командой, караулившей Иоанна Антоновича, что подтверждено документально в той же рукописи М. Корфа.
Вряд ли Алексей Орлов убивал Петра своими руками, исполнителем его приказа мог быть любой из состава команды, сам же начальник караула гораздо правдивее смотрится со шпагой в руке в рядах оборонявшихся.
Историк В. Бильбасов отмечает, что для сменявшихся каждый день офицеров дежурство в Ропше представлялось «тяжелой заботой, чтоб охранить Петра от ярости гвардейских солдат, ненавидящих бывшего императора» [10, 247]. Окна дворца завешаны были зелеными гардинами, дворец оцеплен гренадерами, Петру не разрешалось выходить не только в сад, но и на террасу или в соседнюю комнату.
О том, что бытовые условия заключения Ивана VI послужили аналогом для изоляции Петра III, говорит письмо последнего Екатерине из Ропши в первые дни после переворота: «Сударыня, я прошу Ваше Величество быть уверенной во мне и не отказать снять караулы от второй комнаты, так как комната, в которой я нахожусь, так мала, что я едва могу в ней двигаться. И так как Вам известно, что я всегда хожу по комнате и то от этого распухнут у меня ноги. Еще я вас прошу не приказывать, чтобы офицеры находились в той же комнате со мной, когда я имею естественные надобности — это невозможно для меня; в остальном я прошу Ваше Величество поступать со мной по меньшей мере как с большим злодеем, не думая никогда его этим оскорбить. Отдаваясь Вашему великодушию, я прошу отпустить меня в скором времени с известными лицами в Германию. Бог ей заплатит непременно, Ваш нижайший слуга Петр.
P.S.Ваше Величество может быть уверенной во мне, что я ни подумаю ничего, ни сделаю ничего, что могло бы быть против ее особы или ее правления» [10, 257]. Точно так же, в четырех стенах одной комнаты, содержался несчастный Иван в Шлиссельбурге.
М. Корф отмечал: «Самое важное заключалось в том, что убийственное одиночное заключение в одних и тех же комнатах, без возможности выйти не только на чистый воздух, но даже в сени, а при этом лишение всякого развлечения и отсутствие всяких занятий совершенно расстроили здоровье принца, и физическое и душевное. Уже с конца второго года его пребывания в Шлюссельбурге он стал хилый телом и мешаться в рассудке, и с тех пор до самого конца жизнь его представляла одну нескончаемую цепь мучений и страданий всякого рода» [34, 197]. Приходится признать, что скорая смерть Петра Федоровича была лучшим исходом его жизни.