Оракул выбирает королеву
Шрифт:
Вернувшись в гостиную, она снова села за стол, потом аккуратно, через бумажную салфетку взяла трубку и подвинула ее к себе. Плохо, что Феломена хватала ее руками, а до Феломены, небось, еще и ее муж или любовник. Чем больше людей касается предмета, тем тяжелее настраивать компас и, соответственно, труднее разыскать нужный отпечаток.
Леона прикрыла глаза. В голову снова лезли совершенно ненужные мысли – о том, что был бы маркиз Риквейл нормальным человеком, они бы поладили и жили бы припеваючи неподалеку от дворца Вечной королевы. Там, где солнце встает и заходит и светит весь день. Там, где много зелени и где можно без опаски прогуливаться по парку, вдыхать аромат свежескошенной травы, чувствовать прохладу родника, слышать,
Так больно было думать обо всем этом даже теперь. Но маркиз был красивым и молодым, Леоне так льстило его внимание, что она убедила себя в том, что влюблена. Их хрустальная сказка разбилась через три года после брака, когда Риквейл по чистой случайности нашел старую переписку жены с наставником, известным на королевском ярусе мэтром некромантии. И хвала небесам, что у них так и не родился ребенок, потому что будь это так, Леона вообще не представляла бы, как жить дальше.
Ну вот. Еще чуть-чуть, и она расплачется. Не хватало еще слез накапать в идеально уравновешенную октаграмму заклинания, начертанную цветными мелками прямо на столешнице. Там и одной слезинки хватит, чтобы все испортить.
Затаив дыхание, Леона мерной трубочкой капнула в вершины октаграммы положенные в таком случае ингредиенты: настойку на сушеных лапках летучей мыши, концентрированный уксус, розмариновое масло. Затем поводила над октаграммой рукой. С пальцев срывались невесомые частицы силы, туманом оседали на линиях начерченной фигуры. Октаграмма начала неторопливо и словно бы нехотя наливаться тьмой. Линии, оставленные цветными мелками, поблекли, затем и вовсе пропали, чтобы через несколько мгновений сверкнуть аспидной чернотой поверх ореховой столешницы.
– Так, прекрасно, – пробормотала Леона.
Иногда, создавая заклинания, она разговаривала сама с собой, потому что хотелось разбить стеклянную тишину и пустоту квартиры.
Стараясь не делать лишних движений, чтобы, упаси боже, не нарушить равновесие активированных ингредиентов, Леона взяла в руки компас и поднесла его к центру октаграммы, туда, где покоилась старая и потертая курительная трубка. Над начертанной фигурой начал собираться серый с перламутровым отливом туман и, поднимаясь легким облачком, окутал компас.
Компас был старым, испытанным и принадлежал наставнику. Он мало походил на компас, которым пользуются мореходы. Простая стеклянная полусфера на латунной подложке, никаких стрелок.
«Возьми, деточка, на память. Ни разу меня не подводил, и тебе будет служить исправно», – вот что сказал Леоне старый наставник, когда она, получив диплом, возвращалась домой.
Леона уже и не знала, жив ли он, ее дорогой мэтр Флорье.
Но в одном старик оказался прав, компас не подвел еще ни разу.
Туман, окутавший компас, сделался густым, словно дым от подгоревшего на сковородке кушанья. Руки наливались тяжестью, начинали подрагивать. Леона стиснула зубы: нельзя, нельзя шевелиться, иначе все насмарку и придется начинать сначала.
Пф-ф! С легким вздохом туман втянулся под стеклянную полусферу и там заклубился. Иной раз казалось, что внутри то и дело поблескивают крошечные молнии, как будто там, под толстой линзой, собрались грозовые тучи.
Леона откинулась на спинку стула и поставила перед собой наполненный компас.
Завтра утром она отправится в меморум. Завтра. Не потому, что слишком
устала сегодня, а потому, что за годы, проведенные в одиночестве на серединном ярусе, привыкла делать все последовательно и не торопясь.Ее всегда будил рассвет.
Солнце, выкатываясь из Тени, медленно поднимается вверх, словно просматривая все ярусы, все пласты нависших друг над другом земель. До того, как воцарится над верхним королевским ярусом, мельком и с пренебрежением взглянет на каждый из них. И вот этот скользящий взгляд дневного светила обязательно попадет прямо в окно спальни Леоны, бесцеремонно сверкнет прямо в закрытые веки, а затем поползет дальше, в угол спальни, чтобы через полтора часа погаснуть, затерявшись среди верхних ярусов.
Леона сжалась в комок под одеялом. Всю ночь снилось что-то тяжелое и кровавое. Ей казалось, что она убегает от чудовища и ноги вязнут в мокром песке. И сколько ни оглядывайся, никого не видно. Только страшная ломаная тень, в которой клубится багровая тьма.
Почему так холодно? Дрова в камине только-только прогорели, угли алеют сквозь белесую завесу пепла. Одеяло толстое, пуховое. И все равно она мерзнет каждую ночь. То ли не хватает мужчины в постели, то ли те, кто родился наверху, просто не переносят Середину. Страшно даже подумать, что творится в самом низу, там, куда и солнце-то не заглядывает и неба не видать, а только изнанки нависших сверху других ярусов.
Вздохнув, Леона выбралась из-под одеяла, сунула ноги в растоптанные мягкие туфли и побрела умываться. Она спала в толстых шерстяных носках, которые можно натянуть до самых колен, а все равно мерзла. Дрянь эти серединные ярусы, как есть дрянь.
Некромант зарабатывает достаточно, чтобы если не жить, то хотя бы существовать достойно. Леона в память о былых прекрасных днях обустроила свою ванную комнату. Это оказалось непросто, но она справилась, заплатив втридорога нанятым строителям. И вот теперь могла насладиться и теплой водой из латунного крана, и фаянсовым умывальником, и даже такой роскошью, как унитаз.
Поставив свечу на полку, Леона покрутила вентиль и несколько минут держала руки под струей теплой воды. Определенно, она никогда не привыкнет к сумрачной Середине. Руки мерзнут, ноги. Да и вся она… Постоянная темень словно выпивает тепло.
Из плохонького зеркала на Леону уныло смотрела блондинка. Леона, не сдержавшись, фыркнула. От жизни в потемках в ней самой даже красок стало как будто меньше. Раньше – чудесные светлые волосы с золотистым отливом, теперь – невнятная солома из-под чепца. Губы сочные, яркие были. Превратились в скорбно сжатые бледные полоски, да еще и морщинки в уголках рта. Цветом глаз, редким оттенком морской волны, восхищался ее бывший муж, маркиз Риквейл. Называл их «парой самых лучших изумрудов». Глаза потемнели и поблекли. И под ними теперь вечные синяки, как от недосыпа. В общем, тот еще вид. Хотя, может быть, она сама виновата. Запустила себя. Красотой нужно заниматься. А для кого? Здесь, в Середине, все тусклые, одинаковые, и мужчины и женщины, и никому не интересно, как ты выглядишь, все только и думают, как бы заработать да отправиться куда-нибудь ближе к солнцу. Только вот не понимают, что там их тоже никто не ждет.
Леона, хмуро глядя на свое отражение, быстро умылась и вышла. Наверное, ей тоже надо собрать деньжат и уехать куда-нибудь повыше. Но вот беда – драгоценный супруг дал понять, что в ее же интересах больше никогда не появляться там, где ее могли узнать.
«Я бы тебя убил, да жаль», – вот что он ей сказал. Милосердная сволочь.
И Леона исчезла. И поэтому до сих пор жива.
Так, размышляя понемногу о том о сем, Леона одевалась. Рубашка с длинным рукавом, мужские штаны и куртка – свободная одежда, чтобы не сковывала движений. Удобные башмаки. Перчатки. Шею – а потом и голову – обмотать платком, да так, чтобы никакой бесхозный отпечаток не забился за шиворот.