Опрометчивые желания
Шрифт:
Глава 41
Стук в дверь заставил Викторию вздрогнуть. Скоро месяц, как она томилась в ночлежке, а новостей от Бобби и Мари всё не было. Но думать о том, что с ними случилось: сбежали ли, получив желаемое, или их поймали и отправили в тюрьму, как бродяг — не хотелось. Вернее — Виктория гнала эти мысли от себя, стараясь оставаться хотя бы внешне спокойной. А вот мальчишка Фредди не скрывал тревогу. Он то и дело порывался отправиться по следам Бобби, но всякий раз Освальд останавливал его, убеждая, что с ними всё в порядке.
«Наверняка, они нашли работу и подыскивают жилье, — уверенно басил он. — А с пустыми руками, чего сюда соваться?»
Фредди
— Освальд? — окликнула она, садясь на постель. Фредди умчался на тот конец улицы — кататься с ледяной горки. Как бы то ни было, он оставался ребенком, и сердце обливалось жалостью, наблюдая за приклеенным к окну мальчишкой. Вот Виктория и отправила его на свежий воздух — проветриться и разогнать тоску. Кроме малословного сторожа, от вида которого душа до сих пор пряталась в пятках, стучать было некому. По крайней мере, Виктория на это надеялась.
— Нет, но надеюсь, что ты не очень расстроилась?
В дверном проеме стоял Генри — с раскрасневшимися с мороза щеками. Забыв о приличиях, Виктория бросилась к нему, обхватила за шею, вдыхая запах свежести и терпкого мужского парфюма.
— Генри! Ты вернулся… Наконец-то ты пришел за мной!
Виктория обвисла на его шее, держась, чтобы не расплакаться. Он заберет ее отсюда — иначе не должно, не может быть!
— Куда же мы без тебя. — Мягко отстраняя ее от себя, он прошел в комнату, отряхнул цилиндр, снял пальто и без приглашения сел на единственный стул.
Виктория насторожилась, в сердце будто кольнули иголкой — что-то не так. Эти слова застучали в висках, нарастая барабанной дробью. Подойдя к кровати, она присела на край, по инерции продолжая улыбаться.
— Лучше говори сразу, — произнесла на выдохе, собирая волю в кулак.
— Что с тобой? Виктория, ты больна? Беременна? Освальд сказал — ты спрашивала врача?..
— Спрашивала, но он говорил — здесь нет никого подходящего, — ответила, Виктория стирая улыбку с лица. — А теперь уже нет смысла.
Рассказывать про то, что дни крови уже оттерзали тело три недели назад она не стала. Да и не следует такие вещи обсуждать с посторонними людьми. Зато для себя с горечью уяснила — новая жизнь в ее чреве так и не зародилась.
— Смотри, — Генри шутливо погрозил пальцем. — Ты нам нужна здоровая и сильная.
— Нам? Что это значит? И умоляю, не надо больше загадок и недомолвок!
— Сам Господь привел тебя к нам! — выпалил он, фанатично сверкая глазами. — Мы пытаемся бороться, но у нас нет стержня. Нам нужна не просто идея, нам нужна искра, способная зажечь десятки тысяч! Ты станешь символом свободы для народа, Виктория!
Договорил — и замер, будто от нее и правда зависела судьба Англии. Сначала это польстило, а потом… Потом Виктория поняла — Генри не просто бунтовщик, с чем, впрочем, она смирилась. Все-таки месяц размышлений и бесполезного снования туда-сюда по крошечной комнате вынуждали к размышлениям. Генри Трейтор — мозг мятежа, пастух, тянущий разномастное вшивое стадо на заповедные луга. Или на бойню.
А он, меж тем, воодушевился, вероятно, приняв молчание за согласие, и продолжил говорить. Голос обволакивал, превращался в тягучую песню. Словно зачарованная, Виктория всматривалась в черты его лица и не могла понять — шутит он или говорит серьезно? Неужели такой обычный щуплый парнишка, которого она без зазрения совести дразнила в детстве, вырос не просто в джентльмена, а в политического интригана? Как такое возможно? Снова и снова в душе вспыхивало и гасло сомнение: знает ли она этого человека настолько, чтобы довериться? Генри закончил
вдохновенную речь и уставился на нее.— С ответом не тороплю, если решишь остаться умершей — помогу затеряться где-нибудь в Америке или Индии. Но ты представь — тысячи людей лишены всего и жаждут перемен. Жаждут, чтобы монархия покачнулась и отдала власть народному парламенту. Ты же сможешь направить их в правильное русло!
— И что же я могу дать им? Я ведь той же королевской крови, что и братья… Даже, может, более голубой, чем их.
— Достаточно пообещать им землю и спад налогов — и они вырвут свои сердца ради тебя! Поверь, я не питаю иллюзий. Львиная доля моих людей — воры и убийцы, но и у них есть мечта о сытном куске и паре грядок с бобами. Я лишь прибрал их к рукам и нашел применение этой силе. Кое-кого припрятал, других — устроил на службу в секретные ведомства, остальных — приютил и накормил. И теперь они верят, что я могу больше, поведу их крушить Тауэр или громить тайные канцелярии. Но всё это — пустой звук, если не будет национального символа, идеи. Выходит — без тебя все мои старания канут в лету.
Виктория молчала. Прислушалась к себе — и обнаружила, что чем дольше слушает Генри, тем сильнее боится. Всё ее существо дрожало и сжималось, когда слова Трейтора обретали образы, сливались с кровавыми образами из учебников. Одно дело — родить, и тем лишить единокровных братьев власти, другое — встать во главе толпы. Толпы в большинстве своем неуправляемой, жаждущей отмщения и расправы. Виктория была мала годами, но не умом и понимала — бунт не пощадит никого. Будь то полицейские или случайно подвернувшиеся люди, не успевшие юркнуть в безопасное место. Реки крови — это совсем не то, чего хотелось, что согрело бы душу. И потом — если тот самый народ, ради которого она мечтала свергнуть братьев — кишевшие за стенами бродяги и оборванцы, невесть чем промышлявшие, нужна ли ей такая победа?
Додумать Виктория не успела, Генри, похоже, истолковал ее молчание по-своему — грубо притянул к себе и поцеловал. Жадно, задыхаясь от восторга. Горло перехватило, обдало жаром. Но прежде, чем она успела что-то сообразить, руки сами отпихнули Генри, добавляя вдогонку пощечину. Он замер, тяжело дыша и сжимая кулаки. Взгляд туманный, налитый страстью. Мгновение — и он отвернулся, выдохнул, обхватил голову руками.
— Прости-прости! Я позволил лишнего, но… Виктория, ты так хороша! Ты так нужна мне!
Вскочив со стула, он бросился к двери, откуда доносился топот и шорохи, ухватился за ручку двери и обернулся, словно хотел попрощаться. Взмокший, взъерошенный, похожий на уличную собаку. Викторию захлестнула жалость, еще додумывая о том, что без пальто он точно замерзнет и, возможно, простудиться, она бросилась вдогонку. Бросилась, понимая и принимая, что тем самым согласится на всё…
— Извини, — смущенно пробормотал Генри, разглядывая расплывавшееся на простыне красное пятно. — Я не думал… И потом, ты говорила, что могла быть беременной…
— Да… — Виктория и сама растерялась. — Меня касался мужчина… Там, — выдавила она, чувствуя, как разгораются щеки.
— Так же, как я? — не унимался Генри.
— Не совсем… Он коснулся руками… — большего она не могла вырвать из себя. Смущение и стыд связали язык узлом.
— Руками! — воскликнул он, и Виктория вздрогнула, представляя, как вся ночлежка подслушивает у стен и двери. — Вики, неужели никто не сказал тебе, что от рук детей не бывает?
Похоже, его это здорово развеселило, а вот она начала злиться. Кто он такой, чтобы потешаться над ней? Да, с маленькой девочкой королевской крови никто не заводил интимных бесед. Да и повзрослев, она считала ниже достоинства пытать ушлых горничных или более опытных светских дам об этом.