Чтение онлайн

Ее черные глаза широко раскрылись, как будто она не рассчитывала, что ей удастся выиграть эту схватку без боя.

– Ну что ж, – сказала она и, подойдя к кушетке, уселась и скрестила руки на груди, – валяй.

Оппи кивнул:

– Подожди еще минуточку. Мне тоже надо бы выпить.

Через три мартини она знала о его делах все. Он курил и расхаживал по комнате, а она так и сидела на диване, позволяя ему время от времени наполнять бокалы.

– И вот этому ты намерен посвятить еще несколько лет жизни? – спросила она. – Фактически обслуживанию каких-то дураков?

Оппи в конце концов все же сел на кушетку, но поодаль от жены.

– Не знаю. Даже не представляю. Но ведь проблема очаровательная,

Он остановился, поняв, что рассуждает почти так же, как Эдвард Теллер на первой встрече «светил» летом 1942 года: «Бомба реакции атомного деления – это ерунда. Ее могут сделать и ваши аспиранты. А вот бомба, в которой используется ядерный синтез… Вот это задача, достойная нас!»

Но нет. Создание бомбы синтеза не было достойной задачей тогда и не являлось ею теперь. А вот это – это! – было. Раби несколько лет назад сказал, что не желает, чтобы кульминацией трехвекового развития физической науки оказалась бомба. А вот перехитрить Солнце, перехитрить природу, перехитрить самого Бога – еще как достойно! Он чуть заметно пожал плечами.

– Я возьмусь за это.

– Но зачем?

– «О Арджуна, исполняй свой долг невозмутимо. Самопожертвование, совершаемое из чувства долга теми, кто не желает никакой награды, имеет природу добродетели».

– Опять твоя поганая «Гита»? Роберт, мы говорим о твоем – о нашем – будущем.

Он поднял голову:

– Да. Именно так. А еще о будущем нашего сына и нашей дочери и их детей.

Китти, кажется, поняла его, и, когда заговорила после паузы, голос ее звучал спокойнее:

– Верно. И… И может быть, я…

Она ничего не добавила, но Оппи угадал по лицу, что она хотела сказать: может быть, я действительно в долгу перед ними. Она не могла дать Питеру и Тони любви или даже привязанности – как, честно говоря, и он сам, – но могла помочь им обрести будущее.

– Ладно, – сказала она еще немного погодя, – я в игре.

Оппи изумился тому, как хорошо ему стало после этих слов.

– Отлично. А я обещаю, что бы будешь полноправной участницей.

Китти отхлебнула из бокала и уставилась из окна отеля на пестрые контрасты Манхэттена. Но когда она вновь повернулась к Оппи, ее взгляд поразил его; она, несомненно, вспомнила тот же давний вечер и тот же фильм, о котором он сегодня подумал.

– Луи, – процитировала она фразу оттуда, – по-моему, это начало прекрасной дружбы.

В 1939–1940-м академическом году И. А. Раби поработал в институте перспективных исследований, так что он знал его гораздо лучше, чем Оппенгеймер. По просьбе Эйнштейна он приехал в Принстон, чтобы помочь Оппи сориентироваться, хотя и не собирался бросать свою работу в Колумбийском университете, находившемся в полутора часах езды отсюда.

Поначалу Фрэнк Эйделотт намеревался оставаться на посту директора института до 30 июня 1946 года – эта волшебная дата давала ему право на полную пенсию. Но его убедили уйти в отставку раньше, гарантировав, что размер пенсии не урежут; Эйнштейн обосновал это тем, что нельзя допустить, чтобы такая достойная замена, как Оппенгеймер, ускользнула от них из-за проволочек. Тем не менее директорский кабинет должен был оставаться за Эйделоттом до 31 января. Оппенгеймер же до тех пор занимал кабинет под номером 118 и не имел секретаря, поэтому его дверь широко распахнулась без предупреждения, если не считать небрежного

– Генерал! – воскликнул Оппи, и на его лице расцвела приветливая улыбка. – Что вы здесь делаете?

Они с Раби стояли возле единственного окна маленькой комнаты и, глядя на заснеженную землю, беседовали, покуривая трубки.

– О, от Вашингтона сюда не так уж далеко, – ответил Гровз и, подавшись корпусом вперед, как будто протискивался сквозь толпу, шагнул в комнату. Его, как обычно, сопровождал Кен Николс. Оба были в гражданском. – Я узнал, что вы здесь. – Генерал перевел взгляд на второго из присутствовавших в кабинете. – Доктор Рабби… – Он произнес фамилию с удвоенным «б», как будто это было обращение к иудейскому священнику. Они встречались лишь несколько раз, когда их довольно редкие (особенно у ученого) поездки в Лос-Аламос совпадали по времени. Самая продолжительная встреча состоялась пять с половиной месяцев назад, во время испытания «Тринити». – Вы, кажется, знакомы с моим помощником полковником Николсом?

Раби кивнул:

– Доброе утро, полковник. Доброе утро, генерал.

Оппенгеймер отметил его настороженный тон. Раби определенно считал, что у генерала имеются какие-то серьезные мотивы, иначе зачем ему понадобилось ехать к Оппи. Эти двое недолюбливали друг друга; ведь именно Раби и Боб Бачер убедили Оппенгеймера, что намерение Гровза превратить Лос-Аламос в военную лабораторию и присвоить ученым воинские звания и должности никуда не годится, потому что отпугнет очень многих толковых людей.

– Доктор Раби, – сказал генерал, – я рассчитываю на ваше благоразумие. Вы по-прежнему связаны той же подпиской о неразглашении, которую давали, приступая к работам по радиолокации, относящейся также к посещению пункта Y. – Гровз, продрогший от пребывания на открытом воздухе, потер руки. – Давайте присядем. – В комнате имелось три стула: два простых деревянных и кожаное вращающееся кресло. На него-то Гровз и уселся, развернув его так, чтобы сидеть лицом к присутствовавшим. Тем ничего не оставалось, как сесть на стулья. Николс остался стоять рядом с Гровзом, сохраняя совершенно бесстрастное выражение лица.

– Не сомневаюсь, что вы помните, – сказал Гровз, обращаясь к Роберту, – как Ричард Фейнман в Лос-Аламосе развлекался, вскрывая сейфы или выбираясь незаметно за охранный периметр, а потом пугал охрану у ворот, когда возвращался в поселок, хотя вроде бы даже не выходил оттуда. Выглядело все это так, будто мы совершенно некомпетентны в вопросах безопасности, не так ли? Вот только это не так: мы знали и знаем это дело. Если позволите, джентльмены, оно поставлено у нас на научный уровень. Не буду утверждать, будто знаю все, что происходит, но теперь у нас с полковником Николсом появилось довольно четкое представление об этом.

– Вы прослушиваете мою квартиру? – спросил Раби, покраснев от негодования. – Я знаю, что в эти гнусные штуки играет ФБР, но, если это сделали вы, генерал, видит бог, я пойду прямо к президенту и…

– Не волнуйтесь, доктор. Нет, мы этого не делаем. У нас нет для этого оснований. Да, вы в молодости некоторое время увлекались социалистическими идеями, но у вас, в отличие от присутствующего здесь вашего друга, хватило благоразумия отрешиться от коммунистических бредней уже пару десятков лет назад. – Он перевел взгляд на Оппенгеймера. – Вы же, напротив, привлекали к себе много внимания. Вам известно, что Дж. Эдгар Гувер пятнадцатого ноября отправил президенту и государственному секретарю сводку из вашего досье? Слава богу, я был начеку, и прослушивание ваших апартаментов в отеле ведет мое управление, а не гуверовское. Так что содержание сделанных там записей известно только мне, полковнику Николсу и паре парней из штата МИО, которые занимались переводом текста на бумагу. Ну а Гувер ничего не знает о… – Гровз сделал паузу; он, конечно же, понимал, что Оппенгеймер и Раби напряженно гадают, много ли он смог разузнать, – о предстоящем выбросе солнечной фотосферы и последующей гибели нашей планеты.