Опасности диких стран
Шрифт:
— Не заботься, отец Нильс, и дядя мой, и я знаем, как обходиться с предателями.
— Ну-у! — воскликнул купец, взглянув на него с удивлением.
— Вот путь, — тихо продолжал писец, — который приведет тебя в Бальсфиорд и избавит нас от всяких забот. Выскочку-дворянина следует осудить, как предателя; а потом мы пошлем его в Трондгейм в цепях, со всеми актами и со всем, что к этому относится. Тогда ты выступишь со своим поручительством, и некому будет оспаривать права и земли тестя Павла Петерсена.
Глаза Гельгештада горели злобной радостью.
— У тебя верный взгляд, Павел, — сказал он. — Схвати же проклятого колдуна и вынуди у него признание, даже
Павел, в знак согласия, кивнул головой и протянул Нильсу руку. Оба ничего больше не сказали, но они понимали друг друга и, повернув коней, поспешили догнать уехавших вперед спутников.
В гаард они приехали только вечером; их встретили радостно и ничто не помешало хорошему настроению, так как они решили ничего не говорить Ильде о происшедшем в Бальсфиорде. Густаву, конечно, сообщили самое необходимое. К великому удовольствию Павла, он вышел из себя, когда узнал, с чьей помощью Стуре избавился от расставленных ему сетей, и успокоился лишь тогда, когда хитрый писец сделал ему несколько намеков о своих дальнейших планах.
В гаарде кипела шумная деятельность по случаю приближающейся ярмарки. Осматривали запасы товаров и предпринимали беспрестанные небольшие поездки по соседству, чтобы заключать меновые сделки с другими купцами. Отобранные припасы нагружали в лодки и переправляли в Линген, где наполняли лавку Гельгештада самыми разнообразными предметами; обходились с ними очень бережно, защищая их от сырости. Так проходили целые недели в труде.
Между тем, писец съездил в Тромзое и вернулся оттуда. Олаф провожал его. Гельгештад и все домашние думали, что он не вернется. Однако, Павел Петерсен знал средство не только заманить его с собой, но и заставить вернуться. Олаф сделался в его руках мягким воском, из которого он лепил все, что ему угодно. Он заставил норвежца решиться на поездку с ним, упрашивая его по нескольку раз, а в Тромзое с такой задушевностью представил ему, как Ильда будет скучать, если он теперь покинет Лингенфиорд, и что неприлично уезжать перед самой свадьбою.
— Я знаю, добрый Олаф, — говорил он ему, — какие желания ты лелеял и, право, после себя я всего охотнее отдал бы тебе Ильду. Но я не могу этого переменить, ты знаешь Гельгештада, знаешь, что случилось. Очень возможно, что Ильда сделала бы и другой выбор, я этого не отрицаю, но обстоятельства сложились так, а не иначе, и нам не хотелось бы из-за этого терять друга.
Таким образом, Олаф вернулся. На возвратном пути Павел употребил в дело всевозможную лесть, чтобы уничтожить малейшее недоверие в честной душе своего спутника. В одном пункте они сходились оба — это в ненависти к Стуре и на этом-то писец основывал свой план, желая воспользоваться помощью Олафа в своем новом предприятии, Достаточно подготовив его, он ему открыл то, что придумал.
— Я сообщу тебе, — начал он, — как хочу поймать самонадеянного дворянина в его собственные сети и наказать его. Ты знаешь, что теперь делают лапландцы, никто не уверен в своей жизни, покидая свой дом. Ты сам познакомился с их дерзостью.
— Этот пес, Мортуно, поплатится мне за то, что он сделал, — воскликнул Олаф, которого всегда раздражало воспоминание о его приключении.
— Я думаю, что он попадется в твои руки, — отвечал Павел, — но еще более того ты можешь отомстить и его сообщнику Стуре. Без него этот малый никогда бы не осмелился тебя оскорбить. Стуре с Афрайей одним лыком шиты. Все постыдные дела старого плута
поддерживаются им. Я слышал, как он говорил, что не удивляется тому, что лапландцы, побуждаемые отчаянием, стремятся сами восстановить свои права, что это положение дел не может продолжаться, что притесненным надо оказать защиту.— Что же, он хочет стать во главе их? — спросил Олаф.
— Ба! — отвечал предатель, — он не бессмысленно глуп, он хочет взять с собой принцессу Гулу и отправиться с ней в Копенгаген; там он всех поднимет на ноги; а я знаю, что можно там сделать с деньгами. Говорю тебе, нагрузи только Афрайя свой корабль серебром, и ты увидишь, сколько на нас налетит хищных птиц.
Олаф недоверчиво посмотрел на него. Павел Петерсен серьезно продолжал:
— Афрайя обладает громадными сокровищами, он действительно ими обладает; частью богатства его заключаются в деньгах, накопленных его предками и им самим; частью же, и это гораздо важнее, там наверху в пустыне есть серебряные копи, о которых знает только он один. То, что я тебе говорю, я знаю из достоверного источника. Собственные люди Афрайи рассказывают об этом чудные истории.
Олаф был истый норвежец; он почувствовал внезапную жадность к серебру, и это отразилось на его лице.
— Ты видишь, приятель, — воскликнул Павел, — нам необходимо завладеть стариком и выведать у него его тайну. Лучшее к тому средство — поймать Гулу. Тогда он сам придет и подставит себя под нож. В то же время мы разрушим все планы благородного дворянина и с ним тоже справимся. Проберемся же в яуры Кильписа; там мы их найдем. Ты будешь проводником, покажешь ту долину, где нашел тебя Мортуно, и натешишься вдоволь.
Сделка была заключена, Олаф обещал свою помощь. Храбрый охотник до приключений, он готов был гоняться за колдуном, увезти Гулу и предать ее во власть Гельгештада. Павел советовал ему хранить глубокое молчание, чтобы оградить себя от измены.
Они вернулись в Лингенфиорд в самый разгар деятельности в гаарде; Гельгештад был этим доволен, так как сильные руки Олафа можно было употребить в дело, а голова Павла и его способность к счетоводству были очень полезны в конторе.
— Итак, — сказал Павел, оставшись с Нильсом наедине и дав ему отчет о своем путешествии, — как вы видите, в Тромзое все обстоит благополучно, тес-тюшко. Дядя уступил мне половину своего дома и скоро, вероятно, он мне его отдаст и весь.
— Значит, ты скоро думаешь сделаться его преемником? — спросил Гельгештад.
Писец улыбнулся.
— Он часто сам чувствует, что стареет. Когда же я буду жить у него с молодой женой, то снова возьму на свои плечи все дела, как и прежде. В Трондгейме, да и в Копенгагене знают, что я всем заправляю; я имею верные сведения, что новая администрация, которой я послал свой план, не оставит меня без внимания.
— Ну-у, — сказал Гельгештад, — ты хочешь сделаться судьей, это мне приятно. Я не могу поставить в вину трудящейся руке, что она за свой труд требует должного вознаграждения. Но ты будешь заботиться о своем дяде?
— Насколько я в силах, — отвечал Павел. — Впрочем, вы знаете, что у дяди останется довольно средств, чтобы каждый день пить столько пунша, сколько в него войдет.
Гельгештад кивнул головою, долго они смеялись, и хитрые глаза их встретились.
— А теперь, — продолжал Петерсен, — мы можем завтра или послезавтра предпринять нашу охоту в Кильписе. Я все хорошо подготовил; об Афрайе я позаботился, он попадет в наши сети, и вам пока об этом нечего беспокоиться.
— Я доволен, что ты им займешься, — осклабился Гельгештад, — буду молчать и ждать.