Опасное решение
Шрифт:
– Из шкафа, Славка.
– Как?! – очевидно, Грязнов онемел после своего восклицания.
– Из обычного шкафа. Ну, платяного. Где у приличных людей, вроде тебя, костюмы висят, кители там и прочее. Очень удобно, между прочим, хорошо слышно, знаешь ли, Вячеслав…
– А как ты там оказался? – тихо и очень осторожно спросил Грязнов.
– А я разве не сказал? – спокойно переспросил Турецкий. – Так невеста этого генерала меня и спрятала, когда тот явился к ней домой без ее разрешения и с твердым намерением совершить то же самое, что я уже совершал с дамой его сердца неоднократно. Видишь, какой он, в сущности, сукин сын?!
В телефонной трубке послышались звуки, которые бывают, когда в старом унитазе спускают воду: бурление, клокотание и дикий рев водопада. А потом стон. Это Славкина реакция оказалась таковой. И Александр Борисович не без труда представил себе, что сейчас происходит на лестничной площадке «генеральского дома» на Енисейской улице в Бабушкинском районе столицы.
Стон боли перешел в стон облегчения. И прорезался измученный голос генерального директора «Глории»:
– Санька,
– Ха, старик! Как когда-то написал один поэт, мой давний знакомый: «Деду в пледе бы дремать, он же – в ЗАГС, едрена мать!» Не понимаю, чего тебя не устраивает? Я же лично не приглашал генерала к исповеди! Да и батюшка из меня, сам знаешь, потому что мне было бы гораздо проще, да и приятнее, склонить прихожанку к греху, – тут мы всегда готовы, как юные пионеры… Не тебе, между прочим, сомневаться.
– Да уж… – вроде бы даже всплакнул Грязнов.
– Видишь, тебе и объяснять ничего не надо. И в шкафу я оказался не по собственной инициативе, а исключительно из ее, очень мудрых, к слову сказать, соображений. Она же и устроила ему экзамен, зная, что я все слышу. Но ты сам теперь понимаешь, чем она рисковала ради… ну, скажем, во имя установления истины, которая ей самой особо-то, как мне показалось, по боку, то есть совсем не нужна была. Другими словами, я думаю, что она уже знала об этом. Но он, как прилежный ученик, подробно и с отменным, между прочим, вкусом, все это ей снова выложил. На блюдечке с голубой каемочкой. Как и положено в лучших домах Парижа, Конотопа и Астрахани. Полагая ошибочно, что повторение – всегда мать учения. А главное, при моем незримом присутствии в шкафу, в котором, как ты теперь понимаешь, я собирал улики. Но за свое легкое хамство после его ухода и моего возвращения из шкафа я едва не поплатился. Попытался схохмить и чуть было не получил жесткий «отлуп» от всей чувствительной души честной девушки. Но я, конечно же, сумел убедить ее, да и убедился сам, что Дуська твоя к этому «оборотню» не имеет решительно никакого отношения. Он ее использовал «втемную». А еще я той девушке ничего, правда, не обещал, но подразумевается само собой, что об этом моем альковном приключении не будет знать ни одна посторонняя душа, кроме твоей.
– Ты сомневаешься?
– Ни в коем случае. Потому что любая наша ошибка может ей стоить жизни. Я уже увидел и понял того генерала, милого товарища другого генерала, известного мне гораздо лучше. И, кстати, вопреки желанию твоего будущего родственника, я ухитрился вынудить его помочь мне «разрулить» те ситуации, которые он нарочно сам же и создал, чтобы проследить мои действия и помешать в расследовании. Он вообще, по моим представлениям, решил, что его дело в шляпе и со мной можно не церемониться. Ну, разве что стараться избегать открытых конфликтов, пока не дошло до известной нам свадьбы. А девушка та, которая дочка – хорошая, мне очень жаль, что она невольно впуталась в совершенно ненужную ей историю. Правда, мне кажется, что, вынудив своего кавалера признаться в его далеко идущих планах, она вдруг и сама трезво взглянула на возможную опасность дальнейшего развития событий в данном направлении. Во всяком случае, она выразила желание навестить меня в Ивановской, полагая, что таким образом доставит мне очередную порцию неслыханного наслаждения. И в чем-то она глубоко права. Но и этот, даже тайный, шаг чрезвычайно чреват для нее. И я постарался ее убедить, что может быть совершена роковая ошибка.
– Так что же делать-то предлагаешь?.. – Показалось, что в вопросе Грязнова прозвучали нотки растерянности. Плохо дело, не в его стиле.
– А вот послушай. У нас на Истре отдыхают ее отец с матерью. Они как бы, – обожаю этот оборот, ты знаешь, – догадываются о связи дочери с генералом. Но, может быть, относятся как к капризу взрослой женщины, не собирающейся разрушать чужую семью, а лишь получающую от этих отношений собственную толику наслаждений. Девочка с характером. Умеет и привечать красиво, и выгонять с треском. Так вот, было бы, думаю, очень неплохо аккуратно стимулировать ее разрыв с твоим родственником, чтобы на ней не отразились некоторые последствия их отношений. Это, Слава, в том случае, если у тебя возникнет неодолимое желание установления справедливости в обществе наших возможностей. Ну а если не возникнет, советую взять трубку после того, как я отключусь, позвонить ему и сообщить, что тебе стали нечаянно известны некоторые его планы. И ты их полностью и, главное, со всей душой разделяешь. После чего можешь предложить не возиться больше с Калужкиным, а отпустить его к собственной бабе и тем навсегда «закрыть вопрос». Очередной «висяк» никого беспокоить не будет, их уже и так три в наличии. Опасности этот пчеловод не представляет, а некая справедливость, исходящая именно, и в первую очередь, от твоего родственника, позволит генералу рассчитывать на то, что планам его действительно суждено сбыться. И ты ему в этом – первый помощник. Вот и вся недолга, как говаривали в старину. Делай свой выбор, Вячеслав Иванович. А я готов вернуться в лоно альма-конторы, чтобы продолжить доблестное служение истине. Нам же с тобой главное что? А чтоб Антона выпустили к его жене, он, бедолага, и так настрадался. И оплата за это расследование нам, кстати, не светит, так что и стараться особо нет причины. Извини за длинный монолог. Я думаю, и Леночка Усатова, и Лида Грибанова, чьи покойные мужья – на совести одного генерала, поймут нас с тобой. И Катька Нефедова – тоже, если ее Антон вернется. Ну а Зинка – само собой. Им же всем дурам станичным правда нужна. Уверенность, что Калужкин – не убийца. А кто истинный убийца, это уже, по-моему, никого здесь не волнует, время прошло. Твоими стараниями Грибанова
с малолетними детишками получает пенсию за погибшего на посту кормильца. С вдовой Усатова – хуже, Танечке ее – двенадцать лет, но как-нибудь выкрутятся, огород есть. Вот мы и решили вопрос, Вячеслав Иванович, уважаемый. Ну, все, кончаю «базар». Теперь ваша очередь думать, вы – начальник, которого я уважаю. Телефонируйте, а я больше не отвлекаю… Да, и еще Алька очень просится прилететь, чтоб скрасить мне, так сказать… Вы там решите, может, нам с ней в самом деле немного отдохнуть? Не здесь, конечно, а где-нибудь в другом месте, пользуясь возможностями служебной командировки. Пока, Слава. Искрений привет Дусеньке, не расстраивай ее, иначе может получиться такое, чего ты себе никогда не простишь…И Турецкий выключил аппарат. Пусть думает теперь Вячеслав Иванович. В конце концов, Александр Борисович предложил другу вполне щадящий вариант. И если генерал Привалов не дурак, – а так оно, видимо, и есть, – он может понять Славкин намек и спустить назревающие неприятности на тормозах. Потому что нет ничего неприятнее, чем сажать генералов. Очень неприятно. И хлопотно, да и «система» восстанет. И, возможно, даже шапки кое у кого посшибают, но вовсе не у тех, у кого надо бы. Это у инициаторов проверок полетят головные уборы вместе с теми предметами, на которые эти шапки надеваются…
А теперь можно и Зинке позвонить…
Но размышления его прервал телефонный звонок. Посмотрел – Грязнов. Чего это Славка забыл? Очень интересно… Кстати, чуть не забыл про покойную Дашку. Что там могут быть за родственники? Славка наверняка что-нибудь знает…
– Слушаю, Слава.
– Ты рано прервался. Что за манера, понимаешь, вываливать на человека информацию, а самому тут же «линять», разбирайся, мол! Тоже друг называется!
– Извини, я хотел дать тебе время, думал, ты не готов к принятию немедленного решения. Притом единственно верного. Поэтому советую не торопиться. И будь максимально аккуратен с Дусей.
– Да что ты привязался?! – взорвался Грязнов.
– А вот чтобы ты так остро не реагировал и не орал… на всю Ивановскую. Очень удачно, как видишь, у меня получилось… с Ивановской-то. Я тебе подсказал именно такое решение, потому что всякое иное поднимет такие волны дерьмовой мути, в которых мы можем захлебнуться все, вместе взятые. А так генерал, глядишь, и опомнится, и поймет, что дальше нельзя, край, баста. И кончать ему надо по-хорошему. Если он еще способен трезво оценивать свои возможности и перспективу. И его не задавили жадность и неимоверно раздувшееся самомнение. Но это уж вам с Дусей виднее. И учти, я говорю без всякой иронии, но и твердо оценивая ситуацию.
– Да это я уже понял… Слушай, Саня, я на минутку отвлекусь. Дело вот в чем. После той операции с братьями-чеченцами мы разговаривали с Лешкой. И он сказал мне, что для контроля ситуации в станице найдет человечка, который станет его глазами и ушами, так сказать. И в этой ситуации мне кажется, что таким «казачком» могла оказаться и родственница, как ты говоришь, покойной Дашки. Но у нее не было родственников, я сам слышал от нее признание, незадолго до ее страшной гибели. Эти ее «родственники» – не кто иные, как местные барыги из Саратова, Самары и Волгограда, к которым она ездила в качестве курьера. А, может, Лешка закинул в станицу такую «родственницу» из своих сотрудниц? И та, по его указанию, навестила тебя – проверить, посмотреть, что у тебя там, чем дышишь, кто бывает? И «треники» твои забрала исключительно с целью заставить тебя поволноваться? А так-то они никому не нужны. Кому захочется так уж примитивно «светиться»? Это ж с ходу провалить любую операцию. Что ж они здесь, все поголовно дураки, что ли?
– Хорошие «треники»! – воскликнул Турецкий. – Спроси у Ирки, сколько «евриков» она заплатила за этот костюм! Тебе плохо станет. Как было со мной. Это ж какой-то там… Ковалли, что ли? Она говорила, чуть ли не эксклюзив, сечешь, башка генеральская? Как я Ирке-то теперь скажу? Пусть твой Лешка компенсирует! Намекни ему, что я не сильно обижусь, если костюм случайно окажется в доме, да в таком месте, куда я его положил и тут же забыл куда. В нашем с тобой возрасте такие «оплошности» нередко случаются. А у меня, ты уже и сам чувствуешь, обнаружится вдруг повод поверить в то, что генерал верно оценил ситуацию и готов принять решение, которое устроит всех без исключения.
– Ну вот, а говоришь, будто не знаешь, что делать!
– Но это уже не моя прерогатива, Славка. Тут тебе все карты в руки. Звони, договаривайся, потом поставь меня в известность. И еще имей в виду, что в уголовном деле, если таковое возникнет, ты даже свидетелем выступить не сможешь, ибо являешься лицом, извини, кровно заинтересованным. Вот как ты уже обложен своим будущим родственничком! И я почти уверен, что он это отлично понимает и потому твой «легкий» намек воспримет правильно. Да и я, в конце-то концов, вовсе не намерен раскручивать дело этого оглоеда, пусть им другие занимаются, если захотят. А ты, как человек умный, а также мой большой старинный и преданный друг, который хорошо знает характер Турецкого и его решительность в некоторых ненормативных, скажем так, ситуациях, можешь не просто намекнуть ему, а откровенно дать понять, что абсолютно уверен во мне. И твердо знаешь, что я не совершу необдуманных поступков. Не посоветовавшись, в любом случае, предварительно с тобой. Так что ему и опасаться, в общем-то, не придется. Даже негромкий и худой мир между нами с ним лучше любой громкой ссоры. Потому что за ним – всего лишь министерство, да и то далеко не полностью, а за мной – помимо Генеральной прокуратуры, еще и вся широкая пресса, которой только дай подходящий повод рассказать, что таится под генеральскими погонами, какая сука. Но про девочку, у которой я пребывал в шкафу, ты, Славка, смотри, – ни-ни, ни словом, ни намеком! Иначе никакие чувства не помогут.