Опасная тропа
Шрифт:
Одним из обсуждаемых вопросов на конференции является вопрос о дальнейшем совершенствовании преподавания русского языка в сельских школах. Конечно же, попросят выступить и меня. Я не ахти какой оратор, но люблю выражать свои мысли сам, без бумажки, хотя, может быть, коряво и с акцентом, порой делая ударение не на том слоге, путая звуки «и», «й», «ы» — это беда не только моя, но и многих горцев. Кроме того, мы в разговоре иногда путаем родовые особенности слов.
Вы, почтенные, наверное, помните о том незадачливом горце, который растерялся у ларька, где продавали газированную воду, не зная, как сказать «Дайте два стакана» или «Дайте две стакана». Видимо, был жаркий день и ему очень хотелось пить. И он тихо, стараясь быть вежливым, обратился:
— Дайте, пожалуйста, две стакана воды!
— Не
Горцу стало так обидно, так неловко, хоть провались сквозь землю. Взял он свои деньги и почти что выкрикнул:
— Я у вас не грамматику покупаю, а воду!
И, конечно же, после такого урока человек не забудет как в этом случае произносить то или иное слово. Нередко и сама жизнь учит человека правильному обращению, произношению. Это особенно наглядно в нашей республике. В обществе, где соберутся трое, присутствуют представители не менее двух национальностей.
Слово «дружба» у горских народов чаще выражается словом «братство» — столетиями ждали горцы торжества этого слова. «Братство» — это богатство, братство — это сила, братство — это великая надежда, братство — лучшая песня наших дней. Все струны звучат сегодня в лад, и струится, как весенний ручей, мелодия наших чувств и нашей гордости. Поет ашуг Индерги, играя на своем неразлучном четырехструнном чугуре, на котором две струны — стальные — для мужества, а две струны — золотистые — для любви.
Во всем, чего народы моего края добились, немалая заслуга русского языка, нашего второго родного языка. Сколько порой невидимых мостов перебросил этот язык от народа к народу! Сколько, казалось, обреченных на вымирание языков малых народов поднял этот великий и щедрый, богатый и тонкий, мужественный и благородный язык! Кто бы знал о наших мыслях, о наших чувствах, о нашей жизни без переводов произведений на русский язык.
На наш язык, конечно же, переводятся и печатаются все значительные решения партии и правительства, правовые и научные трактаты. Но, почтенные, вы сами прекрасно знаете и для других это не секрет, что эти документы горцы главным образом читают на русском языке, чтоб яснее и точнее понять их смысл. Наш язык, не имевший своих традиций пропаганды философских, государственных, правовых и научных знаний, не всегда может передать идентично суть того или иного документа и поэтому благо, что русский язык, как второй родной язык, помогает нам в осмыслении действительности. Поклон тебе и наша сыновняя признательность, источник наших надежд и стремлений, опора и вера наша, русский язык! С тобой мы во сто крат стали богаче душою, ближе к земле, к человеку. Глубины твои и высоты сравнимы лишь с космической далью, в них наше настоящее и будущее.
— Бетон, бетон давай! — спешат студенты за оставшиеся дни заделать перекрытия здания детского сада, покрыть и засмолить.
Смотрите, за каких-нибудь неполных два месяца там, где был пустырь, выросло это светлое, большое, красивое здание из пиленого белого камня, и это построили багратионцы — молодцы! Здесь будут находиться дети рабочих совхоза, доярок. Новое дело, неведомое до этого горцам, и люди обретут здесь новые специальности. Вчерашние колхозники станут настоящими рабочими. Слышу громкий голос Мангула — он подкатил самосвал под бункер и вышел из кабины.
— Эй, Мубарак, давай-давай бетон!
— Ты что, глотаешь его, что ли?
— Не я, а эти дьяволы спешат, осталось три дня!
— Спешить не надо. Ты знаешь — быстрая вода?..
— Знаю, знаю, давай-давай бетон! Постой, погоди… — Выскакивает из кабины Мангул, увидев идущую в нашу сторону Асият. Он подбегает к ней, лучась от радости. — Здравствуй, Асият!
— Здравствуй, Мангул, — пожимает Асият его руку и глядит на него снисходительно и даже дружелюбно. Мангул уже несколько дней учит ее водить самосвал. Теперь понятно, почему он перешел на грузовик. Это дает ему возможность видеться с ней, а мне он объяснил, мол, водителей не хватает. Может быть, и так… Жаль мне его, тщетную питает он надежду, если хочет получить взаимность у невесты при живом женихе. Хотя чем черт не шутит, может, у жениха и невесты размолвка окончательная и обжалованию не подлежит.
— Я рад видеть тебя. Чем могу служить? Сядешь в кабину? — студент готов во всем услужить
ей, даже если она пожелает покататься на нем самом, пожалуйста, он тут же станет перед ней на четвереньки. Эх, Усман, Усман, пропащая душа.— Ты что, все-таки решилась водителем быть?
— А что, разве это страшно, дядя Мубарак?
— Ничего страшного, Асият. Говорят же, если бы все машины водили женщины, то люди были бы избавлены от несчастных случаев на дороге.
— И то правда, дядя Мубарак.
— Ты, Асият, не отрывай его от работы, вон, ребята шумят, лопатками на крыше размахивают, и будь, пожалуйста, умницей, — предостерегающе наставляю я ее.
— Это в каком смысле?
— Я имею в виду, как бы Усман не обиделся.
— Странно, что вы все Усман да Усман, что я, клятву, что ли, перед ним давала, или… — не договорила Асият, сошла, обошла горку песка и гравия, села в кабину самосвала Мангула, оставив меня в смятении. На самом деле, что же это между ними происходит? Неужели серьезная у них размолвка? Все в ауле ждут свадьбы, говорят, мать Усмана немецкий спальный гарнитур купила, а когда ее спросили, почему немецкий, говорят, сказала: «У них матрацы жесткие бывают». И откуда Меседу знает о таких подробностях? Поистине мир людей сомкнулся, стал близким…
— Эй, Мангул, кому они угрожают? — спрашиваю я, показывая на расшумевшихся ребят.
— Не беспокойся, не нам с тобой. Керамзит им надо подвозить, а Труд-Хажи пропал, машин нет… Я пошел, мой конь ждет у ворот и бьет копытами! — пропел Мангул и чуть не ударился о железную перемычку между бункерами.
— Голову побереги, Мангул! — кричу я.
— Я уже потерял ее, Мубарак! — Мангул взволнован, возбужден, рад, что в кабине у него такая девушка.
Сначала вдруг встретились, обменялись пристальными взглядами и так несколько раз, затем слово… второе, затем желание увидеться и одновременно стеснение и стыд, думы: вот при следующей встрече я ей то скажу, это скажу, а когда встретились, сказать нечего, все вроде бы ясно. Глаза теплеют при взгляде друг на друга, светится ласка, и вот, глядишь, сама любовь во всей своей чарующей красоте, ибо нет в мире для человека краше того, в кого он влюблен и кого он обожает и обожествляет. Так, кажется, началось у Усмана с Асият, потом встречи участились, на поле любви появились какие-то сорняки, пробежала тень, настороженность, недомолвки, недоговорки и раздражение, слезы… а после слез, глядь, вновь солнце светит, общими усилиями пропололи поле любви, очистили от сорняков, и вдруг темная туча, град… им обоим больно, оба плачут… разлука, тоска, ждут не дождутся встречи и жадно желают ее и побаиваются, а вдруг… Вот так, мне кажется, сейчас у Асият и Усмана. Нет-нет, они все-таки любят друг друга, слишком близко они подошли к пламени любви и оба обожглись, перестарались немного. Пройдет. И у любви есть свои капризы.
— Эй, Асият! — кричу я из окошка.
— Что, дядя Мубарак? — высунулась она из кабины.
— А тебе не жаль парня?
— Какого?
— Да этого, который рядом с тобой крутит баранку.
— А что?
— Твои братья его уже приметили…
— Тогда он был нахальным, — говорит Асият.
— Здравствуйте, дядя Мубарак! — кричит она и машет мне рукой.
Она в брючном костюме, что очень ей идет. Поднимается ко мне, а за ней, как привязанный к арбе бычок, и Мангул.
— Как тебе мой наряд? — улыбается она мне, веселая, довольная собой. — В такой одежде легко работать. Ведь когда построят этот завод, — да-да, она так и сказала — не коровник, а завод — и гордо она произнесла эти слова, оглядев стройку, — все будут в такой вот одежде и в халатах.
— А что ты, работать пришла?
— Да, и директор одобрил.
— Прекрасно.
— Прошу, — говорит Мангул, открывая перед девушкой железную дверцу соседней бетономешалки. — Если вождение грузовика надоело, могу помочь освоить эту машину.
— Нет, милый Мангул, я не имею привычки бросать начатое дело.
Смотрите, как она с ним, а, и слово-то какое для случая подобрала — «милый». Смешно. Вроде и не скажешь, что девчонка глупая, разве поймешь, что мелет девичья капризная душа. В старину девушка безропотно шла к человеку, которого укажут родители, и жила, не ведая любви, смирившись, будто так и должно быть. А теперь… Пожалуйста, «а может, я полюблю другого».