Опасная колея
Шрифт:
Ягод в этом лесу не было вообще никаких. Попадались грибы, но поди, догадайся, съедобные или поганые? Будучи жителями сугубо городскими, наши герои плоховато разбирались в грибах. Листунов, к примеру, знал лисичку, маслёнок, рыжик и боровик. Удальцев мог продолжить этот перечень подберёзовиком, подосиновиком и груздём — в детстве ему доводилось ходить по грибы, когда гостил у дядюшки, в его маленьком Симбирском имении. Роман Григорьевич такого опыта не имел, зато он знал точно: если обратная сторона грибной шляпки похожа на губку — таким грибом отравиться нельзя. Но им, как на грех, попадались исключительно пластинчатые грибы. Из них одна половина была опознана как мухоморы, вторая
— Мы ещё не настолько оголодали, чтобы рисковать жизнью, — сказал он. — Главное, воды вокруг достаточно, а без пищи человек может прожить целый месяц.
Тит Ардалионович ему не поверил и предложил поохотиться на зайцев или глухарей из револьвера, благо, и те, и другие в здешнем лесу водились в изобилии. И снова у господина Ивенского нашлись возражения.
— Мы ещё не настолько оголодали, чтобы поедать сырую дичь. Огня-то у нас нет, и патронов мало. Не стоит тратить их понапрасну, неизвестно, что ждёт нас впереди.
Да, не было у них собой ни огня, ни запасных патронов — вообще ничего, кроме верхней одежды и кошелей с деньгами и бумагами, в сложившемся положении совершенно бесполезных. Саквояжи с дорожными принадлежностями остались там, на Рюгене, в маленькой гостинничке мыса Арконы — кто мог предположить, что путешествие на Буян так затянется? Особенно по этому поводу переживал Тит Ардалионович — он жалел не об утрате личных вещей, а о тех чудесных маленьких подарочках, что вёз с кленовской ярмарки. Он их с такой любовью выбирал, представлял, как будут рады родные — а теперь всё пропало!
К счастью, стоило ему высказать сожаления вслух, как мудрый начальник его утешил.
— Зря вы расстраиваетесь, Удальцев. Из германской гостиницы ничто просто так пропасть не может. Выберемся из заколдованных мест, вернёмся в Россию — дадим телеграмму на Рюген, чтобы наш багаж выслали по почте. Не исключено даже, что это будет сделано и без нас — у меня в вещах записная книжка с москов-градским адресом… Какое счастье, что я не оставил там письмо для папеньки от герцога! — вспомнил он. — Нехорошо, если бы оно угодило в чужие руки!
Такие слова совершенно успокоили агента Удальцева, и снова пришли мысли о еде.
— Дикие туземцы Южной Америки умеют добывать огонь трением, — вспомнил он.
— О-о, даже не пытайтесь! — вмешался Листунов, видя, куда тот клонит. — В гимназические годы я посвятил подобному эксперименту не час и не два. Пролил семь потов, но не добился даже самого лёгкого дымка. Должно быть, у туземцев есть какой-то секрет, не ведомый белым людям.
— Тогда двояковыпуклая линза! Если вынуть стёкла из наших часов, скрепить края смолой, внутрь налить воды…
— Это можно сделать не раньше завтрашнего утра. Взгляните на небо — уже темнеет.
Удальцев взглянул — и понял, что ночевать в тёмном лесу ему совсем не хочется, особенно если вспомнить, как выло в нём прошлой ночью. Нет, они непременно должны развести костёр — он отгонит и злого зверя, и поганую нечисть.
— Остаётся магия! — заключил он. — Нас в гимназии учили. Эх, сейчас попробую!
… Да, это было слишком самонадеянно, только зря опозорился перед Листуновым. Целый сноп красивых ярких, но холодных как бенгальский огонь искр высыпался с ладони горе-мага, а сам он, не выдержав непривычного напряжения, повалился без чувств в мох. Когда очнулся, Роман Григорьевич его отругал:
— Вы меня больше так не пугайте! Я решил, вы умерли! Зажечь от магического огня живое пламя почти невозможно, такой фокус даже покойному Понурову с Контоккайненом вряд ли удался бы, не то что нам с вами!
Неужели вам в гимназии не объясняли?Объясняли — запоздало раскаялся Тит Ардалионович, и новых экспериментов не предпринимал.
Ужасной, ужасной вышла ночь.
Круглый белый диск выкатился в чёрное небо, и волки завыли вокруг.
Тогда Роман Григорьевич, не долго думая, загнал подчинённых на сосну, велел привязаться покрепче к ветвям, а сам остался внизу — сторожить. И до самого рассвета терзался противоречием. С одной стороны, луна светила так славно, такими волнующими, за душу берущими звуками был наполнен ночной лес… С другой стороны, разве годится, чтобы чиновник шестого класса, агент Особой канцелярии выл на луну, да ещё при подчинённых? Вот она — тяжкая доля ведьмака!
Двоим на дереве пришлось не легче. Дивное и дикое творилось вокруг.
Леший бродил-скрипел, чертыхался по-византийски. Зеленющий, сам пень-пнём, а слова дурные знает.
Бабы порченые, голые, скакали во мху — срам смотреть. Затесался один, снизу мужик, а голова медвежья, бабы ф-р-ру — врассыпную, змеями расползлись, под корягами схоронились: не замай! Как ломился через чащу индрик-зверь, землю колыхал, сучьями трещал, дерева с корнем выламывал — чуть не передавил болезных.
Потом полезли валом: лесавки, листотясы, дупляные, моховые, корневые, поганые, кущаники, травяники, манило с водилой, щекотун с полуверицей. Пущевик, лешему брат, тоже явился не запылился, кустом колючим прикинулся: «Что тут без меня?» Духи лесные ему рады, такой подняли крик — чуть луна с небес не свалилась. Ай, ай, куда станет чиновник шестого класса выть? Ничего, удержалась, облачком утёрлась, правым глазом мигнула — войте, кому люба!
Воют, воют.
Там, вдали, зарёй полыхнуло. Да разве нынче купальская ночь? А нам в лесу закон не писан, когда заветной ночи быть, когда папороту цвесть! Свет розовый разливается, к себе манит — а не ходи, сгинешь безымянный. Как ухнет филин, так и сгинешь, он птица ночная, ему тайны ведомы. Боязно? То-то!
А дальше — того злее. Вздыбились мхи, взбурлили болотища — встало навьё из забытых могил, косточками погромыхивает. Куш, братцы, куш, сестрицы! Сыскные на сосне сидят, нынче сыскными обедаем — то-то радости! Ходит навьё кругом, ведьмака сторожится. У ведьмака глаз жёлтый, огнём светит — навьё так не умеет. Ну, заплакали, убрались, обратно полегли голодные, лешему на потеху. Не любит зелёный, когда его мхи ворошат, сердится.
Полегло навьё — бояться некого. Спускалась с седьмого неба птица Гамаюн, садилась на ель про грядущее петь, и всё-то убивалась: мор будет, и глад будет, и брат на брата пойдёт. Ах, Русь, Русь, ждёт тебя доля го-о-рькая! Леший на неё посохом: не вещай в моём лесу, я здесь хозяин. Ну, и она убралась. А как летела — перо уронила, из пера родился рыжий петух, кукарекнул. Тут край солнца показался — всё и пропало.
И никак невозможно стало понять, где был сон, где явь, где морок лесной. «Вот так и сходят люди с ума, — понял Роман Григорьевич. — Больше не стану жёлтым глазом светить, мне не к лицу!»
Мешком свалились с сосны Удальцев с Листуновым — уж и не чаяли в живых остаться. Полегли досыпать в мох, в росу — хоть пару часов ещё отдохнуть после ночного безобразия Роман Григорьевич свернулся рядом, под боком — он мохнатый, ему хорошо. Проспали до самого света, уж и роса подсохнуть успела. А как проснулись, проморгались — тут и открылась им тропа.
Может, такая награда полагалась тому, кто в первую ночь выжил и рассудка не лишился. Может, так было заведено богами или иными силами, управляющими зачарованным лесом.