Чтение онлайн

Terra incognita окружает нас на расстоянии вытянутой руки. Стоит нам достать с полки нечитанную книгу, как в нашей жизни появляется новое обстоятельство, новый материк, новая terra incognita. Кто-то создал ее, для нас или не для нас, хорошо или плохо, но создал, и мы можем занести в нее свои ноги. Но даже если рядом с нами нет книжной полки, условие вытянутой руки остается в силе: наши новые идеи сокращают расстояние до terra incognita.

Образ terra incognita объединяет новую книгу, необитаемый остров и новую идею. Вещи, разнясь в понятиях, находят общее в образах, потому что понятия - всего лишь отпечатки образов. И если мы ступаем на почву понятий, чтобы найти различие между вещами, мы должны найти ту материю, которая

разделяет понятия и, соответственно, вещи.

Одни и те же образы организовывают разные понятия, в том числе и по разные стороны окон соответствий, в которых эти понятия встречаются в своей дуальности. Окна соответствий - единственные проемы, сквозь которые мы переставляем первую свою ногу в новые миры мышления.

В новых мирах все ново и нехожено. Прокладывать в них ходы и приспосабливать их для будущих урожаев - это наша новая и витально необходимая работа. И только назад, в старый мир мы можем обратиться эа инструментом для этой работы, подобрав из того, что там есть, все, что подойдет.

В сущности, единственный и универсальный инструмент, который мы могли бы применить для онтологической картины нового мира без опасения нанести ей непоправимые повреждения - это геометрия. Не вдаваясь в подробный анализ, можно говорить о том, что континуумальное мышление находится в тесной связи с универсализацией математического мышления, потому что образы континуума суть математические образы.

В континуумальном мышлении впервые выступает на поверхность тот факт, что универсальные онтологические образы - это геометрические образы. Трудно представить, насколько далеко от актуальной жизни в ближайшие десятки лет будет отброшен тот, кто окажется за пределами информационно-сетевой жизни. Настолько же трудно вообразить, как далеко из мира, где принимаются решения, будущее выбросит того, для кого геометрическое мышление не станет его витальной данностью.

Всего каких-то 100 лет назад такая точка зрения не нашла бы понимания. Вот, скажем, интуитивист, виталист и иррационалист А. Бергсон для 1912-го года был убедителен, когда говорил, что мир математических понятий глубоко чужд наглядному феноменологическому созерцанию. Сегодня мысль Бергсона кажется слишком простой и поспешной для сильно изменившегося с тех пор мира. Во всяком случае, мы научились глубже смотреть на вещи и не довольствоваться вчерашней очевидностью. С тех пор, как математика перестала быть эвклидовой, наше математическое мышление - это скорее не мир понятий, а мир образов, в котором можно говорить о свободе, необходимой для нашего созерцания.

Связи - это готовый математический образ. Уже Гуссерль в начале века в своем образе интенциональности овеществил связи как реальность, образующую "жизненный мир". Жизненный мир - существенно экзистенциальное понятие, которому в силу его сугубо витальной трансцедентальности трудно поставить в упрек отчуждение от феноменологического созерцания. Образ связей - это окно соответствия не только между старым и новым мирами мышления, но и между миром математических понятий и миром наглядной реальности*.

*В сущности, если подойти к вопросу строго, то мир математических понятий - это тоже жизненный мир, так как является его витально обусловленным порождением. Ведь математика - это не причуда, не каприз высоколобых умников. Это - предмет нашей общей жизни, необходимый для выживания.

Когда Декарт искал краеугольный камень для своей системы мира, он начал с того, что очистил мир от всего, что не могло считаться очевидным материалом или инструментом для этой цели. В результате он получил атомарную структуру мышления, безупречную с точки зрения корпускулярной рациональности. Если мы хотим получить структуру мира в рамках континуумального мышления, мы должны проделать эту работу заново. То есть расчистить мир от всего, что не имеет отношения к инструментальному образу континуума - геометрии.

Вычистить

из мира все реально осязаемые его многообразия - этот ход может показаться а) чрезмерно радикальным; б) совершенно необязательным; в) просто-напросто сумасшедшим. Но речь идет об освоении новых витальных полей, о приобретении совершенно нового взгляда на мир, эмбрион которого, тем более, давно и успешно развивается. Трудно ожидать, что на эти обстоятельства будут работать привычные онтологические формы и традиция, одна лишь традиция.

Эмбрион будущей биологической единицы в своем развитии повторяет формы предшествующих этапов биоэволюции, но в конечном счете выходит на совершенно неожиданный для этих форм вид, к тому же одаренный (или обремененный?) новыми возможностями. Вот что интересно: самые рядовые возможности человека в сравнении с возможностями любого его предшественника по эволюционной лестнице выглядят поистине сверхъестественными. Но такими же сверхъестесвенными казались в свое время и идеи квантовой механики, названные тогда сумасшедшими, хотя, в сущности, они далеко не новы - это пифагореизм в чистом виде.

Идея монизировать онтологическую реальность континуумом связей - тоже не более, чем пифагореизм по своей сути. Древняя Греция - вообще место спорогенеза всех теперешних великих идей. Мы далеко ушли от Аристотеля, но иногда кажется, что после античного интеллектуального взрыва больше ничего не осталось сказать нового. Древние греки, которые развернули перед миром гармоническую теорию музыки и онтогенетические возможности мифа, предстают перед нами как обладатели уникальной музыкальной интуиции, подарившей нам образы вечного пользования. Вот, например, что значит платоновская жажда целостности и стремление к ней*

*Платон, "Пир".

в переводе на сейчас, кажется, уже широко используемый язык математических понятий, как не состояние устойчивости - такое состояние, из которого гораздо труднее подвергнуться изменениям, чем из любого другого?

Удивительная склонность всей античной мысли к числу, к мере и к геометрии как к образам, ответственным за структуру мира, выразила не менее удивительную онтологическую музыкальность древних греков, которая, скорее всего, никогда не будет повторена. Очень мало опыта и очень много интуиции, и загадочный жизненный порыв в глубину вещей - вот и все их оружие, с которым они вышли завоевывать мир episteme, совсем, кажется, и не обязательный, когда неплохо живется и в мире doxa. (Впрочем, и не более необязательный, чем Руно или Илион, символы древнегреческой интеллектуальной агрессии.)

В чем же мы далеко ушли от них? Может быть, в том комплексном опыте, в котором человек накопил подробности о всех образах, пришедших к нам из античности? Или в наблюдательной базе, которая эти подробности способна подтверждать или опровергать? За счет этого опыта и этой базы, во всяком случае, левкипповско-демокритовский образ атома в руках Дальтона, а затем Бутлерова, а затем Менделеева превратился в убедительный онтологический кирпич для химии. Кроме того, наш опыт отличает нас от древних греков выстраданной нашими заблуждениями методологией познания, то есть эвристикой монтажа образов, с которыми, правда, мы привыкли обращаться ограниченно, беря от них большей частью только их отпечатки - понятия.

Отпечаток пифагорейского образа меры, некоего обобщенного числа в современной геометрии, который мог бы претендовать на место онтологического краеугольного камня для континуума - это метрика пространства.

С тех пор, как образ неэвклидова пространства с легкой руки Лобачевского занял место геометрической реальности нашей жизни, образовалась проблема множества этих пространств взамен единообразного старого доброго эвклидова. А следовательно, возникла проблема меры, позволяющей эти пространства различать, проблема характеристики, вполне отражающей их лица, их идентификационного паспорта.