Онмёдзи
Шрифт:
— Да.
— Если так, тогда то, что я приказал служебному духу пожарить рыбу — тоже ничуть не странно.
— Хм.
— Странность, на самом-то деле, вовсе не в этом! Вот если бы форель пожарилась без приказа, иначе говоря, без наложения сю, — вот это было бы странно!
— Гм, — хмыкнул Хиромаса, все еще сидя со скрещенными руками. — Нет-нет, ты меня не обманешь, Сэймей!
— Я и не обманываю.
— Нет, ты пытаешься обмануть.
— Как с тобой трудно!
— А ты не затрудняйся, Сэймей. Я хочу знать, кто смотрел за огнем, на котором жарилась форель: человек
— Тебе этот ответ нужен?
— Да.
— Сикигами, — просто ответил Сэймей.
— Ах, сикигами, — сказал Хиромаса, словно успокоившись.
— Доволен?
— Да, доволен, но… — на лице Хиромасы написана какая-то неудовлетворенность.
— Что случилось?
— Да как-то все слишком просто… — Хиромаса сам налил себе в чашечку саке и отправил в рот.
— А что, слишком просто — скучно?
— Да, — ответив, Хиромаса поставил пустую чашечку.
— Простак ты, Хиромаса, — сказал Сэймей. Перевел взгляд в сад. Правой рукой взял жареную форель и впился в нее белыми зубами.
Сад был заросшим. За ним почти не ухаживали. Он словно кусок земли из гор, обнесенный изгородью в китайском стиле. Лазорник — традесканция с синими цветками, пушистая зеленая туя, гуттуйния с мелкими белыми цветочками, другие сорные травы, которые можно увидеть в горах — зеленеют по всему саду. Под большим серым вязом цветет темными фиолетовыми цветками гортензия. На толстом камфорном дереве вьется глициния. На другом краю сада густая зелень с уже осыпавшимися цветами. Молодой бамбук тоже уже довольно вырос. Вся эта зелень шелестит в темноте. Хиромасе не видно ничего, кроме тьмы разросшегося сада, а Сэймей, похоже, может различить каждую травинку. Однако и Хиромасе виден едва-едва пробивающийся свет луны, и роса на траве, в которой уснули звезды. Ему приятно ощущать и ветер, пролетающий через сад и заставляющий в темноте шуршать траву и листья.
Месяц Фумицуки. По солнечно-лунному календарю — вечер третьего дня шестой луны. А по-современному, возможно, начало августа, или около того. Лето. Днем потеешь, даже просто сидя в тени дерева и не двигаясь, а на обдуваемой ветром ночной веранде или на застланном досками полу коридора, если просто сесть прямо на пол, можно почувствовать подобие прохлады. От росы на траве весь сад остывает, и воздух становится прохладнее.
Пока они пили, роса на траве все увеличивалась, словно созревала как плод.
Прозрачная ночь.
Звезды с неба словно опускались одна за другой на траву.
Сэймей бросил в садовую траву не съеденные рыбьи головы и кости. Из травы раздался хруст, затем шорох травы исчез вдали. В ту секунду, когда в траве раздались звуки, Хиромаса увидел зажегшиеся два зеленых огонька — глаза животного. Похоже, что какой-то мелкий зверь съел кости, брошенные Сэймеем, и убежал в траву.
— Благодарность за поджаренную форель, — сказал Сэймей, заметив, что Хиромаса смотрит в его сторону вопрошающими глазами.
— А… — просто кивнул Хиромаса. Некоторое время они молчали.
Дул ветер. Шевелилась трава в саду. В темноте дрожали огоньки звезд. И тут, из звезд земных взвилось, описав
дугу, желтое с синей каймой сияние. Как будто дыша, сияние несколько раз становилось то сильнее, то слабее, и вдруг — стало невидимым.— Светлячки.
— Светлячки. — Прошептали одно и то же слово Сэймей и Хиромаса. И снова тихое молчание. Еще два раза взлетали светлячки.
— Может пора, Хиромаса? — вдруг тихо сказал Сэймей.
— Пора?
— Разве ты не с просьбой ко мне пришел? — сказал Сэймей, и Хиромаса, почесав голову, кивнул:
— Да. А ты понял, что ли, Сэймей?
— Да.
— Потому что я прост, да? — не дожидаясь, пока Сэймей об этом скажет, сам сказал Хиромаса.
— Так что за дело? — сказал Сэймей. Он сидел, опершись спиной на столб, и глядел на Хиромасу. Маленькое пламя огонька в плошке дрожало, и на щеки Сэймея ложились оранжевые отблески.
— Это такое дело, Сэймей! — Хиромаса вытянул шею вперед.
— Какое?
— Вот, форель сегодня была вкусная?
— Да, хорошая форель.
— Эта форель!
— Что с форелью?
— Честно говоря, я ее получил.
— Да?
— Получил от птичника Камо-но Тадасукэ.
— Тысячерукий Тадасукэ?
— Да, именно он!
— Он живет где-то за храмом Хосэйдзи.
— А ты хорошо осведомлен. Да, его дом близко к реке Камогава, он там разводит бакланов.
— И что с ним?
— У него там — колдовство.
— Колдовство, говоришь?
— Угу, — вернув вытянутую вперед голову в обычное положение, кивнул Хиромаса. — Этот Тадaсукэ — дальний родственник по линии моей матушки.
— Ах, вот как, он происходит из рода воинов?
— Нет, строго говоря, это не так. Из рода происходит внучка птичника Тадaсукэ.
— Понятно.
— Иначе говоря, дочь человека из рода моей матушки — это внучка Тадaсукэ.
— Гм.
— Человек тот был довольно-таки любвеобильный мужчина. Какое-то время он ездил к дочери Тадaсукэ, и от этой связи родилась девочка — внучка птичника Тадaсукэ Аяко.
— Понятно.
— И дочь Тадaсукэ, и любвеобильный мужчина несколько лет назад из-за болезни покинули этот мир, ну, а родившаяся от них дочь пока жива. В этом году ей будет девятнадцать лет.
— И?
— Заколдовали ее, эту внучку Аяко.
— Какое колдовство?
— Видимо, она кем-то одержима, но мне точно не известно.
— Вот как, — Сэймей с довольной улыбкой на лице смотрел на Хиромасу.
— Старик мне плакался прошлой ночью. Я его порасспрашивал, и выходит, что это дело по твоему ведомству. Вот потому я и пришел с этой форелью.
— Расскажи подробно.
И побуждаемый Сэймеем, Хиромаса, запинаясь и останавливаясь, начал рассказывать.
Клан Тадасукэ из поколения в поколение занимался разведением бакланов для рыбной ловли. Старый Тадасукэ — четвертый в роду. Лет ему, если посчитать, уже шестьдесят два. Построив дом поблизости от храма Хосэйдзи к западу от реки Камогава, он жил там вместе с внучкой Аяко. Его жена умерла восемь лет назад. Из детей была только одна дочь, она родила ребенка от приходившего любовника. Этот ребенок — Аяко.