Они учились в Ленинграде
Шрифт:
Лена приходит ко мне часто: то за книгами, то с рядом вопросов. Работа у нее будет, несомненно, хорошая.
— Лена, мне очень бы хотелось знать, как ты жила на фронте. У тебя нет никаких записей?
— Есть, но всё это листочки, черновички, и нет времени их привести в порядок. Да и кому это интересно? Ведь там, на фронте, много замечательных людей, а в моей жизни ничего особенного не было.
Сегодня Лена мне принесла свое сочинение и небольшую рукопись.
— Это мои записки для вас, — сказала она.
Вот что я прочла в них:
«Рассказать мне о своей жизни почти нечего, потому что не было в ней ничего необыкновенного и яркого. Просто жила и работала и никаких подвигов не совершала. Даже в бою не была. А попала я на фронт несколько необычным путем.
В мае 1942 года я простудилась и заболела. Для ленинградца-дистрофика заболеть было весьма опасно. Целыми днями я лежала одна и прогоняла назойливую муху — мысль о еде, стараясь думать о чем-нибудь интересном.
Неожиданно 19 июня приехал папа и взял меня к себе.
На мотоцикле, после трех часов тряски, я добралась до землянки, где помещался ПСД (пункт сбора
— Сколько вам лет?
— Как жизнь в Ленинграде?
Вскоре за мной пришли и отвели в папину землянку. Так началась моя жизнь на фронте.
Дальше я плохо помню подробности, но очень хорошо сохранились в памяти впечатления от встречи со старшим батальонным комиссаром. На всю жизнь у меня сохранятся воспоминания о нем.
Я не преувеличу, если скажу, что он был для меня вторым отцом.
Моя «боевая» работа началась с того, что мне велели очень аккуратно, по формату, нарезать листы бумаги, на которых будут печатать приказы. Потом мне показали топографические карты и научили их склеивать. И этой специальностью я овладела довольно быстро.
Я помогала заведующему делами подшивать приказы, потом шла клеить карты нашим командирам, которые уезжали на передовую.
Несколько позже мне показали, как нужно наносить «обстановку», то есть расположение войск на фронте, и «систему огня». Вскоре я уже помогала чертежникам.
В конце лета меня перевели на работу в политотдел и приказали создать библиотеку. Всё это мне удалось сделать довольно быстро, но моя землянка-библиотека была совсем сырая. Под полом стояла вода, и когда я ходила по доскам, то вода била в щели тоненькими фонтанчиками. А если на улице целый день шел дождь, то у меня с потолка капало неделю. Книги сырели, портились. Наконец удалось их поместить в другое, сухое место.
Осенью меня снова забрали к себе «оперативники» — штабисты. Началась подготовка к наступлению.
Фронт передвигался, и мы уже расположились во «фрицевских» землянках. Холодно, стекол нет, народу много, все курят… Майор за своим «столом» оперативную сводку в Ленфронт пишет; здесь же, на уголке, кто-то приткнулся на часок вздремнуть.
В землянку стремительно входит подполковник. Он охрипшим голосом торопит своих помощников, докладывает о чем-то по телефону начальнику штаба. Треск пишущих машинок, звонки телефонов, приказания и дым от «буржуйки». И так днем и ночью.
Выйдешь из землянки, — на улице мороз, в небе разноцветные ракеты, совсем близко бухает артиллерия, стрекочут пулеметы, автоматы… фронт в трех-пяти километрах, а может, и ближе. Подъезжают и уезжают машины, мотоциклы, всадники, и все едут туда, откуда несется грохот.
Там наши наступают, и нужно умело руководить ими: надо направить удар, чтобы он был сметающим, разящим.
И наши майоры, полковники, наш начальник штаба и командующий армией решали эти сложнейшие задачи.
Я вижу их с покрасневшими от бессонницы глазами, с осунувшимися лицами. Я вижу их помощников: офицеров связи, чертежников, машинисток, связных, — словом, всех тех, кто самоотверженно делал свое маленькое и всё-таки великое дело.
Я помню наше комсомольское собрание перед началом операции. Выступал комиссар и сказал: «Нет слова позорнее, чем «фашист»; нет сердца в нашей стране, которое не запылало бы гневом при этом слове! Когда мы вспоминаем раны Ленинграда, Пушкина, Киева, Одессы, перед глазами горит слово «фашизм».
Мы вспоминаем разрушенный Петергоф, виселицы на Крещатике, мертвецов в простынях на саночках в Ленинграде, бомбы и снаряды; мы говорим: «Смерть врагу!» Может быть, друзья мои, кто-нибудь из нас не будет присутствовать на следующем собрании, но комсомольцы, каждый на своем посту, выполнят свой долг до конца».
Его ладонь легла на мое плечо.
— Я знаю, что и ты ненавидишь фашистов. Так, дочка?
От волнения я только кивнула головой. Невысокий, спокойный, с доброй улыбкой, весь воплощение уверенности в правоте нашего дела, в нашей победе, — таким он мне запомнился.
Вот так и работали. Когда была возможность, навещала своих в госпитале. И там делала всё, что скажут. Меня в шутку стали звать: «первая, куда пошлют». Что мне велели, то я и делала. Но другие во много раз больше меня работали. Сколько наши офицеры делали! А я — так просто, «первая, куда пошлют».
Историю Киры Самсоновой я узнала много позже. Передаю ее со слов Киры:
«Меня эвакуировали из Ленинграда летом 1941 года с интернатом на Северный Кавказ в станицу Лабинскую. Туда приехал отец и устроил нас с братом на частной квартире, заплатив хозяйке вперед. Нам было у нее очень хорошо и сытно.
Но когда враги заняли станицу, всё пошло по-иному: отношение к нам резко изменилось. Очевидно, хозяйка боялась, что мы будем ей обузой и станет известно, что наш отец в Красной Армии.
Опасность нависла над нами.
Пока я думала, судьба всё изменила за нас: партизанский отряд занял Лабинскую.
Когда начался очередной призыв, мой четырнадцатилетний брат явился на сборный пункт и уверял всех, что ему шестнадцать лет. Его согласились взять в военное училище.
Я осталась одна, совершенно не зная, где отец. Приходилось часто ходить к прежней квартирной хозяйке и узнавать, нет ли писем…
Подхожу я как-то к ее хате и вижу машину. На ней сидят военные и среди них девушка.
— Не знаешь ли ты, где живет Кира? — спросила меня девушка.
— Это я Кира.
— А мы привет вам от папаши привезли.
Оказывается, отец мой, врач, находился на отдыхе со своей частью в Воронежской области и разыскивал меня. Я никогда не забуду встречу с ним…
С этого дня моя жизнь потекла совсем по-иному и стала очень содержательной. Я стала свидетельницей замечательных событий. В июле началось наступление на Орловско-Курской дуге, и наша часть ночью была поднята по тревоге. Пришел приказ наступать.
Во
время наступления я поняла, что такое техника в армии. По четырем дорогам непрерывной колонной двигались войска и с оглушительным шумом мчались наши грозные танки. За танками двигались знаменитые «катюши», потом артиллерия, за ней нескончаемый поток автомашин. Пыль была так густа, что солнце светило, словно сквозь темную сетку.Моя «боевая» служба началась неожиданно. Мы приехали в деревню, где должны были развернуться. В это время шли жестокие танковые бои.
Двигаясь к месту назначения, мы проезжали мимо настоящих кладбищ вражеской техники.
Естественно, что такие бои не могли быть без жертв. Когда мы приехали в Камышовку, деревня была уже завалена ранеными. Они лежали прямо на улице и на большом пустыре, прилегающем к деревне. Я стояла в недоумении, не зная, что делать. Вдруг слышу:
— Пить, пить!
Я взяла ведро воды и стала поить раненых. Потом кто-то сунул мне бинты и сказал:
— Перевязывай!
И я стала перевязывать.
Мы всё делали вдвоем: фельдшер Машенька и я. Ну, конечно, были и санитары. Они носили раненых, а у меня на это не хватало сил.
Мы с Машенькой перевязывали, кормили, сортировали, регистрировали и эвакуировали раненых. Иной раз по три-четыре дня не спали. Я больше всего дежурила по ночам. На моих руках бывало до ста раненых.
Всё лето шли бои, а осенью я узнала, что представлена к боевой награде. 8 ноября получила ее перед строем».
Я спрашиваю Киру:
— Вы так хорошо учитесь. Вам учение легко дается?
— Что вы! Я сейчас наверстываю пропущенное. Честно говоря, я совсем не знаю курса 8-го класса и сейчас прохожу его самостоятельно. Сижу ежедневно до 2 часов ночи.
— А вы уже думаете о вузе?
— Думать мне много не надо. Конечно, медицинский. Это наследственная профессия в нашей семье: мама была врачом, папа врач, и мне это дело стало знакомо.
Сегодняшний день для меня полон совсем новых впечатлений. Мы ездили на фронт, в гости к нашим шефам. Звали они нас давно, и девочки мечтали об этой поездке.
Секретарь нашей комсомольской организации убеждала меня:
— Нужно побывать у шефов. Они нас очень ждут. Прямо невежливо будет не поехать, ведь они на всех наших вечерах бывают!
Антонина Васильевна колебалась: несомненно, хорошо, если наши девушки побывают на фронте и своими глазами увидят, как живут бойцы и командиры и как напряженно учатся, готовясь к будущим боям. Но директора очень волновала и ответственность за эту поездку: шутка сказать, — везти на передовые позиции учениц.
Ее окончательно убедил капитан. Он от имени командира полка звал нас приехать.
— Мы отвечаем за жизнь наших гостей. К нам ездят писатели, артисты. Ездят потому, что это очень нужно армии. Для нас гости — это отдых, отвлечение от трудностей фронтовой жизни. Вашего приезда мы очень ждем. У многих бойцов и офицеров остались дома семьи, и приезд школьниц им доставит огромную радость.
Решили, что поедем только с десятью девушками — ученицами старших классов.
Вызвали родителей и получили их согласие на эту поездку.
— Едем я и завуч, — говорила каждому Антонина Васильевна, — значит, вы можете быть спокойными, что за детьми мы присмотрим. Уедем утром и обязательно вернемся вечером. Если мы не вернемся, — значит, обстоятельства так складываются, что меньше риска, если там ночевать.
Родители разрешают, видя страстное желание своих дочерей. Но поехать оказалось не так просто: дважды назначался день поездки, и два раза отменяли сами шефы. Звонили по телефону:
— Просим повременить с приездом.
Мы понимали, что обстановка у них не подходит для приема гостей.
Наконец поездка была назначена на 5 декабря.
В окне вагона непривычный для нас, горожан, зимний пейзаж. День ясный. Деревья стоят белые, пушистые.
Передовая линия так близка к Ленинграду, что как ни полз наш маленький локомотивчик с составом из шести дачных вагонов, мы через полтора часа доехали до нашей станции.
Дачный поселок. Все домики сейчас заняты военными. Мы идем по снежным улицам в политотдел. Путь нам показывает начальник клуба, встретивший нас на перроне. Его выслали встречать «дорогих и необыкновенных гостей», — как он выразился, здороваясь с нами.
В политотделе, маленькой дачке, очень тесно. Здесь нам надо дождаться машины, которая отвезет нас на позиции.
Грузовик подают очень скоро, и мы двигаемся в путь. Правда, путь наш был недолог, так как наши гостеприимные хозяева прежде всего решили накормить нас перед походом на передовую.
Обедали мы в землянке. Раньше мне казалось, что землянка — это что-то мрачное и холодное. Каково же было мое удивление, когда нас привели в чистую и теплую подземную квартиру с электричеством и радио!
Бойцы старались нас как можно усерднее угощать:
— Кушайте, кушайте. Мы знаем, гражданскому населению туговато приходится.
Дорога на передовую шла по Выборгскому шоссе. Всюду противотанковые рвы, проволочные заграждения, ряды окопов и траншей.
Много бойцов-лыжников.
Лес становился гуще, но всюду виднелись землянки и протоптанные между ними узкие тропы.
— А вот и командир полка идет нас встречать, — сказал капитан.
Из землянки вышел коренастый человек в накинутом на плечи белом нагольном тулупе. Живые глаза делали лицо майора молодым, но в черных волосах было много седины. Поздоровавшись с нами, он спросил Антонину Васильевну, собираемся ли мы у них ночевать или уедем в город с вечерним поездом. Узнав, что уехать должны обязательно вечером, он сказал:
— Тогда не будем терять времени и пойдемте прямо к артиллеристам. С них мы начнем знакомство с нашей дивизией. Прошу вас идти за мною.
Мы двинулись. Было тихо-тихо. Деревья стояли не шелохнувшись и ветви свисали под тяжестью снега. Кругом было белое и, казалось, безлюдное царство. Лишь дымки из землянок выдавали присутствие людей. Таким фронт мы себе не представляли.
— Ну вот и прибыли! — сказал майор, подходя к землянке. — Входите, входите, чтобы посмотреть, как живут наши служители «бога войны».