Оливковая ферма
Шрифт:
Летние дни летят незаметно. Наши гости наслаждаются жизнью, с удовольствием бездельничают, иногда помогают нам по хозяйству, а я как сумасшедшая пишу и пишу. Первый вариант сценария уже закончен, и, пока Мишель читает его, я принимаюсь за роман. И тут происходит радостное событие, которое позволяет мне ненадолго отвлечься. Раздается громкий автомобильный гудок, и мы видим, как по узкой дорожке к дому подъезжает грузовик, сбивая кузовом почти созревшие фиги. Мы все давно ждем этого момента, а я — нетерпеливее остальных. Наконец-то доставили наш антикварный деревянный стол, размерами напоминающий железнодорожный вагон. Несколько месяцев назад мы с Мишелем отыскали его в Париже, в магазине старой мебели на Левом берегу, рядом с церковью Сен-Сюльпис. По нашей просьбе владелец магазина отправил его на реставрацию,
Чтобы затащить стол наверх, потребуется как минимум шесть человек, и Хашиа отправляется за своими соотечественниками. Эти вежливые мужчины с застенчивыми загорелыми лицами и черными от табака зубами всегда рады заработать что-нибудь хотя бы на сигареты. Тесной кучкой они поднимаются по склону, трясут нам руки и споро приступают к работе, переговариваясь на гортанном, непонятном языке. Уже через несколько минут наш драгоценный тиковый стол на месте — в тени под раскидистой магнолией, где он, надеюсь, благополучно простоит лет сто. Вспотевшие работники, старательно отворачиваясь от трех красоток, что загорают у бассейна, прикрытые только несколькими веревочками, вежливо отказываются от прохладительных напитков, выстраиваются в очередь за своими пятьюдесятью франками и довольные уходят. Хашиа тоже рад, что дал своим землякам возможность немного подзаработать.
Первой осваивает новый стол Памела: она вперевалку забирается под него и тут же засыпает. Потом появляются щенки, буквально сгорающие от любопытства. Один из них пристраивается по нужде у деревянной ножки, и я с отчаянным криком бросаюсь к нему. Все остальные в ту же секунду, точно испуганные кролики, удирают прочь, но через минуту появляются снова. Они еще неуверенно стоят на лапах, частенько падают на поворотах, но уже не прочь похулиганить: жуют чужие пальцы, норовят забраться вверх по голым, загорелым ногам, вырывают цветы на грядках и везде оставляют грязные следы. Один маленький бандит пытается утащить новую босоножку Анни, та хохочет, но стоит ей на минуту отвернуться, он все-таки крадет обувь и топит ее в пруду. Отыскать босоножку удается только гораздо позже, когда один из карпов всплывает на поверхность с кожаной перепонкой на спине. Только во время кормления эти безобразники ведут себя дисциплинированно — пристраиваются к боку Безимени и сосредоточенно сосут. Она образцовая и заботливая мать, но вид у нее очень усталый.
Мой папа ужасно балует малышей и, стоит мне упомянуть о том, что рано или поздно их придется раздать новым хозяевам, тут же предлагает забрать всех девятерых в Англию. Спасает положение только мама, которая напоминает отцу, что в таком случае щенкам придется несколько месяцев провести в карантине. Ванесса хочет взять себе одного золотисто-коричневого щенка и уже назвала его Виски. С восьмью другими, хотя мы все их и обожаем, придется расстаться.
Новый стол становится эпицентром всей жизни на «Аппассионате». Во время еды за ним царит веселье и неумолчный шум и гам. Кобальтового и желтого цвета тарелки весело стучат по деревянной столешнице. Мишель подает салат — настоящий шедевр его кулинарного искусства: разноцветные листья — зеленые, красные, полосатые и пятнистые — заправлены оливковым маслом, лимонным соком и чесноком. С легким хлопком из бутылки извлекается пробка, и солнце играет в разлитом по бокалам вине. Когда посреди стола появляется огромная миска с разноцветными фруктами, все уже знают — это сигнал к обеду, и спешат занять места. Из деревни возвращается Хайо, нагруженный теплыми багетами с восхитительно хрустящей корочкой.
Мы пьем, едим и разговариваем на трех языках: английском, французском и немецком. По вечерам на столе зажигаются свечи, и их огонь играет на лицах, раскрасневшихся от вина. Над нашими головами то и дело бесшумно проносятся летучие мыши. Издалека доносится нежная и изысканно сексуальная мелодия «Испанских набросков» Майлза Дэвиса.
Когда родители Мишеля впервые появились в нашем доме, мама прибежала ко мне с вопросом:
— На каком это языке они говорят?
— На немецком.
— Ради бога, не говори отцу!
— Почему? — удивилась я.
— Мы же воевали с ними.
Но здесь, за столом, нет места никаким предубеждениям. Мишель дирижирует разговором, потому что он единственный
уверенно говорит на всех трех языках. Его дочери-француженки и племянники-немцы, Юлия и Хайо, тоже способны объясниться на всех трех языках, хотя и не так бегло, а вот нам, англосаксам и ирландцам, должно быть стыдно. Незнание языков сродни бедности, и я твердо решаю, что в ближайшее время займусь изучением немецкого, а также постараюсь вспомнить итальянский и испанский, совершенно заржавевшие без употребления. Некоторые немецкие слова я уже узнаю: например Essen,означающее еду. Другое слово, Schnecken,часто повторяется сегодня вечером и даже вызывает споры, но, кажется, я не слышала его раньше.— О чем говорит Анни? — спрашиваю я у Мишеля.
— Об улитках.
— Ах, так, значит, Schnecken— это улитки?
Я удрученно вздыхаю. Эти самые улитки причиняют мне немало неприятностей. Все растения буквально усеяны ими. Я собираю их каждое утро, пока не сошла роса, но вечером они появляются снова в еще большем количестве.
— Мама говорит, что она знает, как от них избавиться, и что завтра утром я должен отвезти ее в магазин.
Я поворачиваюсь к Анни, и она кивает.
— А как вы это сделаете?
— Увидишь, — смеется она.
Наступает следующий день, сухой и жаркий, как раскаленная духовка. На небе ни облачка, в воздухе ни малейшего движения, ни ветерка. Такое зловещее затишье часто предшествует мистралю. С утра мы с папой собираем всех щенков в коробку и везем их к ветеринару на медицинский осмотр. Он заверяет нас, что малыши в отличном состоянии, а кроме того, все они, насколько можно судить в таком нежном возрасте, — чистокровные бельгийские овчарки. Наверное, в тот момент, когда я нашла Безимени, она была беременна всего несколько дней, а может, и часов. Ветеринар соглашается вывесить в окне своей клиники объявление о том, что щенки ищут новых хозяев. Пока мы отсутствуем, Безимени, встревоженная, бегает по участку, разыскивая свой выводок. Одновременно с нами из поездки по магазинам возвращаются Мишель и Анни. Они закупили гору продуктов, для того чтобы прокормить всю нашу ораву, а еще — черный перец. Не одну, а сразу двадцать упаковок! Именно с его помощью Анни и собирается прогнать улиток. Они терпеть не могут перца, объясняет мне она.
Я недоверчиво качаю головой. Интересно, откуда ей это знать? И на какой именно перец у улиток аллергия — на любой или только на черный? А как они относятся к соли? Пожав плечами, я ухожу наверх работать.
В полдень я ненадолго отвлекаюсь от романа и подхожу к окну, чтобы проверить, чем занимается моя семья. Папа, весь облепленный щенками, словно корова мухами, дремлет в тени. Девочки, сидя на краю бассейна, болтают в воде ногами с накрашенными ноготками, шепотом поверяют друг другу секреты и непрерывно хихикают. Хайо и моя мама в одиночестве занимаются своими делами: Хайо перочинным ножиком вырезает что-то из палки, а мама сидит с книгой на коленях, но не читает, а задумчиво смотрит вдаль. Роберта, отца Мишеля, я не вижу, но зато слышу доносящийся из верхней кухни грохот. Вероятно, он печет там один из своих кексов, которые, надо признаться, никто, кроме него, не ест, и в процессе переворачивает всю кухню вверх дном.
А где же Мишель с Анни? Я еще больше высовываюсь из окна и вижу, как Анни посыпает перцем клумбу, а потом переходит к нежным апельсиновым саженцам и повторяет ту же процедуру с ними. Мишель ходит за матерью следом и подает ей новые баночки с перцем. Саженцы тем временем заметно гнутся, и я замечаю, что со стороны Африки дует горячий и довольно сильный ветер. Скорее всего, он унесет прочь весь этот перец, а улитки будут лакомиться моими цветами, как и раньше.
Я возвращаюсь за стол и опять берусь за роман. Дело происходит на сахарной плантации на Фиджи, и молодой поджигатель уже поднес спичку к стогу. «Пожар!»
Позже, через несколько минут, а может, и часов, потому что я совершенно теряю счет времени, на пороге моей комнаты появляется Мишель:
— Кэрол! Ch'erie!
Я поднимаю на него глаза, но мыслями все еще там, на Фиджи.
— А?
— Пожар! Нам надо приготовиться.
— Пожар? — глупо повторяю я, все еще ничего не понимая. — Какой пожар?
— Ch'erie,горит лес на той стороне шоссе. Разве ты не слышишь гул самолетов?