Чтение онлайн

— Так. Кто желает говорить? — спросил директор. Собрание молчало.

— Никто не желает?

В кабинете стало еще тише. Впрочем, кто-то скрипнул стулом, кто-то уронил коробку со спичками.

— А ну-ка, дайте я скажу,— сказал Судин. Он вразвалку вышел к столу, пригладил венчик волос на голове и кашлянул в горсть.— Можно начинать, значит?..

— Давайте, давайте.

— Та-ак,— сказал Судин, поправляя свой длинный суконный пиджак...— Я... я, товарищи, не оратор, говорить складно не умею, так что вы... уж не обессудьте, ежели я что не так скажу. Вот что.— Судин потоптался, посмотрел себе под ноги.— Я... я испытал на себе все это, о чем здесь толкуют. Вот Митрий Семеныч знает. Он пришел одинова ко мне и говорит, так и так, говорит: «Иди-ка, говорит, на беловский станок. Настраивай шестерню». Тут Ольга Савельевна подошла, то же говорит. «Я присмотрю, говорит, за твоим станком». Признаюсь,

товарищи, я в те поры осердился. Как, мол, так?! Новое дело! Сдергивать человека с работы! Ну, а начальство, известное дело, раз заставляет, значит, хошь не хошь, а иди. Наше дело маленькое. Пошел, Ольгу Савельевну в те поры отругал за ее выдумку. Да и обидно стало, на вот тебе, даже женщина и вдруг... Ну, настроил, а Ольга Савельевна той порой за моим станком следила... Стружку с ней запустили на беловском станке. И вот потом смотрю я и думаю. А ведь зря я лаялся. Дело-то на сам деле серьезное и хорошее. Ольга Савельевна хотела, было, сама на беловском станке работать... А меня вдруг любопытство взяло. «Дай-ка, говорю, я, потому как мне сподручнее, и работенка моя позволяет мне, и станок беловский ближе ко мне». А у нее работа в ту пору неходовая была. Так... Ну, и отбил у нее работу. Уж не знаю, осерчала она на меня в ту пору или нет, но-о... как будто нет, незаметно было, не осерчала. Так, значит... я день проработал, два. Смотрю дело-то идет! На двух станках и делать нечего, хоть еще один станок, так впору. Сделал одну штуку, Митрий Семеныч говорит: «Ну, как?» «Никак» отвечаю. «Давай еще. Чего прикажешь выполнять?». «А вот, говорит, клапана к спеху надо». «Ну, что же? Давай, благословясь, клапана, так клапана».

— Вы покороче и ближе к делу,— нетерпеливо прервал его директор.

— А я что, не дело говорю?.. Вы уж меня не сбивайте С толку-то. Я не умею говорить так, как вон Шурышкина, «соответствующий» да «несоответствующий», а попросту, от сердца своего говорю, что думаю, то и говорю.

Речь Судина заглушили аплодисменты. Он поднял руку:

— Вы погодите в ладошки-то бить, ни к чему это,— Судин замялся и, переступая с ноги на ногу, почесал свой лоб,— Вот, греховодные, спутали. Забыл теперь, про что говорил.

— Про клапана говорил,— крикнул кто-то.

— Совершенно верно. Про них... Так... Вот я, значит, обдумал. На станке у меня работа ходовая. Пошел к Ольге Савельевне, посоветовался. Она говорит: «Как не можно». Ну миром да собором чорта поборем. Настроили и опять того... Дело идет.

— Покороче,— позвонил директор в стакан.

— Опять короче. Уж я как умею.

— Говори, говори, Ерофеич,— послышались голоса.

— Знамо говорить буду. Никто мне не запретит, не стара пора. Так вот десять дней и отбрякал на двух станках. И так это хорошо. Раньше, бывало, идешь на работу, так себе — ни шатко, ни валко, ни на сторону, ну, думаешь, работа не волк, в лес не уйдет, а тут, батенька мой, подмывает, забота какая-то вдруг появилась, интерес! Оно и на самом деле интересно! Помимо своего станка вылетают и вылетают готовые детали из беловского станка. И в наряде у себя смотришь, растут рубли-то, не по дням, а по часам растут.

— Сколько заработал?..— спросил кто-то.

— Не знаю еще, не получал. А есть будто, напрело изрядно. Жалко стало расставаться, когда на работу Белов Андриан вышел.

Снова захлопали в ладоши.

— Хлопайте, только не мне, а Ермолаевой, вон она сидит. По-моему, товарищи, надо благодарить ее за это. Сколько времени мы сидели возле своих станков, от нечего делать, сколько дум передумали. Верно потому, что не тем кондом думали.

— Вы кончили?..— спросил директор.

— Да будто кончил. Еще бы надо кое-что сказать, там насчет цветочков в цехе, да в другой раз уж.

— Каких цветочков?

— Ну, насчет того, что в цехе у нас на окошках цветочки Появились, как в горнице... Ну, насчет их потом.— Судин, громко топая каблуками сапог, пошел к своему месту.

Собрание оживилось. Люди заговорили. Иные с жаром отстаивали предложение Ольги, другие сомневались, третьи вовсе не хотели этого.

Выступила и Шурышкина. Она долго и пространно говорила, что Ермолаева своевременно сигнализирует, что вопрос серьезный, нужно его повернуть и согласовать с соответствующими организациями.

От ее надутой выспренной речи собрание заскучало, завозилось. Где-то в углу громко зашептались, захихикали.

Шурка со вздохом прошептала:

— Подь она к чорту, развела волынку. То да потому, да опять с конца.

На стене часы пробили уже десять, а собрание продолжалось. Наконец, выступил директор.

— Товарищи, я не буду затруднять ваше внимание. Скажу коротко... Мысль Ермолаевой замечательна, я бы сказал больше — изумительная мысль! Все, что она предлагает, создаст новые условия работы, уплотнит

рабочий день, даст возможность максимально использовать механизмы. Словом все! Мы тщательно изучили этот вопрос. Подошли к нему со всех сторон, И, знаете, что я вам скажу, с чем мы столкнулись? — Директор вышел из-за стола, сунул руки в карманы брюк.— Я не хочу обидеть товарища Ермолаеву, не хочу разочаровывать, не хочу погасить у нее творческую мысль. Это будет с моей стороны жестоко и не по-советски. Но я должен вам, товарищи, сказать правду... создать бригады, чтобы кругом была взаимопомощь, это хорошо, и чтобы у каждого токаря, работающего на двух-трех станках, были под руками эти станки — все это хорошо продумано и обосновано. Но вы знаете, во что это обойдется?.. Я, товарищи, смотрю на это дело не с точки зрения фантазера, а практически подхожу к делу, как хозяйственник. Ведь по ее мысли выходит так, что все станки нужно переставить — перенести с места на место, словом сделать полную перетасовку... А поэтому на определенное время мы вынуждены будем часть наших станков вывести из строя и, таким образом, лишиться возможности обрабатывать на этих станках нужные детали. Вы понимаете, что это значит?

Собрание молчало. В кабинете стало тихо, кто-то глубоко вздохнул.

Ольга сидела прямая, не спуская глаз с директора. На лицо ее упали тени, оно было грустно. Директор прошелся возле стола и, перебирая цепочку часов, продолжал:

— Завод наш металлургический. Запомните, товарищи, металлургический! Главнейшие цехи его,— директор растопырил пальцы правой руки и начал пригибать по одному,— доменный цех, мартеновский цех, прокатный цех. А механический в целом является подсобным, второстепенным. Из этого ясный вывод, что из-за реконструкции его мы спутаем всю музыку нашего производства ведущих цехов, которыми...

— Не то вы говорите,— сказал Антипенко.

Но директор, точно не слыша его голоса, продолжал:

— ...которыми дышит наш завод. Вы подумайте, товарищи. Ведь мы теперь хозяева своей жизни, своих заводов, своих полей, и, я думаю, что вам также дорога бесперебойная работа нашего завода.

— Это мы знаем.

— Вы не волнуйтесь, товарищи,— сказал директор.— Я думаю, вопрос ясен.

— Нет, не ясен!

— Дайте мне слово,— крикнул Широков.

— Дайте мне слово,— крикнул еще кто-то.

Собрание заволновалось.

— Дайте слово Широкову,— прокричал Антипенко.— Миша, иди.

Широков, не дожидая разрешения директора, вышел к столу.

— Я, товарищи, говорю от всей нашей комсомольской ячейки. Я знаю мнение и партийной организации.

— Правильно,— отозвался Антипенко,— давай зараз.

— Парторганизация этот вопрос не обсуждала,— крикнул директор.

— Нет, обсуждала,— возразил Антипенко.— Вы, товарищ Рыжков, не в курсе дела.

— Мы знаем, товарищи, это дело,— возбужденно заговорил Широков.— Все на наших глазах было. Мы все видели. По-моему, здесь всех лучше и всех убедительней сказал товарищ Судин. Сказал от сердца, от всей рабочей души, и сказал всю правду, все, чем живет сознательный рабочий.

Голос Миши Широкова, мягкий, басовитый, звучал уверенно и задушевно. Ольге казалось, что он говорит все то, что она передумала за много бессонных ночей.

— ...Мы не отступим, товарищи, мы всем коллективом нашего цеха постараемся доказать, что наш механический цех настолько же важен, как и другие цеха,— закончил Широков.

Горячие рукоплескания взорвали тишину. Неожиданно выскочила к столу Шурка Кудрявцева.

— Дайте я скажу, я немного...

Она повернула к директору раскрасневшееся круглое лицо и, встряхивая головой, заговорила:

— Созвать народ, продержать его целый вечер без всякого толку,— это значит заниматься очковтирательством, товарищ Рыжков. Шли, шли и никуда не приехали. Это из рук вон плохо.

Кто-то фыркнул сзади и тихо захохотал. Директор, внимательно посмотрев на Шурку, усмехнулся.

— Вы наговорили нам много и здорово наговорили, только все, что вы нам сказали, мы давно знаем. Начали за здравие, а кончили за упокой. Вот и мастер наш, товарищ Сафронов. Он тоже хорошо знает все это дело, а почему он здесь прижал уши, сидит в уголке и помалкивает. В цехе, верно, я — Ананий, а здесь нас не найдешь. А сам все жалуется, что, мол, вот не выполняем программу... Кто же тут виноват?.. Люди идут вам на помощь, толкают вас к тому, чтобы улучшить работу, сэкономить время, рабочую силу, загрузить станки, а вы?.. Не хотите. Тогда нечего пенять, Дмитрий Семеныч. А мы все-таки будем добиваться. Мы пока сейчас не потребуем от вас перестановки всех станков. Создадим бригады и докажем вам. И вы сами тогда скажете, что да, нужно сделать так, как требует работа. Я заявляю здесь перед всеми, что буду работать с завтрашнего дня на двух станках, а если будет возможно, буду работать на трех, на четырех.