Октябрь
Шрифт:
— Почему вы не спросили прямо?
— Лукавство, Тимош, непростительное лукавство. Да, в этих вопросах ты разбираешься. Удивительно! Ну, хорошо, Тимош… Поедешь и сделаешь всё, как уговорились. А теперь — комната Павла в твоем распоряжении. Отдыхай. Вот для нашей бабушки и записка, рапорт о твоем появлении. С ней можешь быть откровенен.
Тимош не мог понять, что всколыхнуло прошлое, что в Агнесе напомнило о другой — бойкая речь, насмешливый взгляд, легкие красивые руки? Она была иной, совсем иной и вместе с тем…
Его поразила непонятная легкомысленная словоохотливость Агнесы, совершенно
Может быть, Иван обманывается?
Или, напротив, он сам не понимает Агнесы?
Когда женщины стараются казаться проще, чем есть на самом деле? Быть может, она просто снисходительна, — Тимош для нее младший брат Ивана. Или, возможно, ей требовалось выведать что-либо о Моторивке? Больше того, что могут дать прямые вопросы и ответы. Зачем? Стремится проверить его, прежде чем поручить новое дело?
— Нет, все не то!
«Что ты расскажешь Прасковье Даниловне обо мне?» Вот где разгадка!
Агнеса не знает, как встретят ее в семье Ткачей, не уверена в этой встрече. Она любит Ивана и боится своего чувства. Почему?
Тимош для нее — глаза и уши Ткачей, наперсник Прасковьи Даниловны, она опасается его ревнивого взгляда, смущена и старается скрыть смущение напускной непринужденностью. Что же произошло между ними, почему эта неглупая самоуверенная девушка так робеет перед Ткачами?
Занятый своими мыслями, Тимош и не заметил, как в комнату вошла старуха в черной поношенной тужурке с металлическими пуговицами. Появление неизвестного человека, спокойно восседавшего за столом над пустым чайным стаканом, нисколько не удивило ее. Поставив кошелку в угол, она принялась развязывать платок, не глядя на Тимоша, и, только заслышав запах самоварного угара, проявила озабоченность.
— Ты что, пустой чай хлещешь, — обратилась она к новому гостю, — чем она тут тебя потчевала?
Старуха подошла к столу, заглянула в самовар, неодобрительно покачала головой, оторвала от газеты клочок, приладила под камфоркой.
— Это вы про Агнесу спрашиваете? — смущенно поднялся из-за стола Тимош. — Агнеса тут вам записку оставила.
— Агнеса! И он ту же песню! Агния, Агния, молодой человек. Слава богу, православная, крещеная. Пустым чаем поила? — старуха заглянула в стакан.
— Да чего ж… Я сыт, бабушка.
— Это у твоего дедушки бабушка. А я тебе Александра Терентьевна. А ты кто будешь?
— Вот записка, — протянул листок Тимош.
— На что мне твоя записка. Языка, что ли нет?
— Я из Киева, Александра Терентьевна, — нерешительно пробормотал Тимош, не зная как представиться, — кузен, то есть двоюродный брат…
— Вижу, что кузен. Раз Павлушкину форменку одел, значит кузен. Прокламации возишь?
— Нет, я просто так. В гости.
— Все вы просто так. А там, гляди, в Сибирь за милую душу. Ну, ладно, раз кузен, так ты и ешь, как полагается кузену. Вот тебе сало шмаленное, вот огурцы, тарань. Сотку поставить или к обеду?
— Нет, сейчас не стану…
— Ну, это как кто. Иные действительно спозаранку не любят. А всё равно, друг милый, ты моего стола придерживайся. Ты меня слушай. А то они тут и из тебя Агнесу сделают.
— Кто это они, Александра Терентьевна?
— Поживешь, увидишь. Разные тут
водятся. Которые пескари, которые головни, а которые и щуки. Всякая рыбка есть. Да погоди-ка, — приглядывалась она к Тимошу, — никак ты уже бывал у нас? Этой весной был или зимой. Кажись, еще до Пасхи?— Был, Александра Терентьевна.
— От Ивана приходил?
— От Ивана.
— А что же он не показывается?
— В Петрограде, Александра Терентьевна.
— Ты напиши ему, чтобы скорее приезжал. Что же это он девку бросил, а сам в Питер подался. Непременно, чтобы скорее приезжал, а то они ей тут голову закружат.
— Кто это они, Александра Терентьевна?
— Да студенты, студенты, щучки и пескарики.
— Не любите студентов? — оживился Тимош.
— Студентов? А что студенты — такие же люди. Люди разные и студенты разные. Мой Павлушка тоже студент, вольнослушатель! Не то, чтобы силком кто гнал, а вольно, по собственному желанию лекции слушает.
Она засуетилась, прибирая со стола. Тимош помог убрать самовар.
— Ну, что про твоих слышно? — спросила она вдруг.
— Да ничего не знаю. Я только сегодня приехал.
— Мучают людей, изверги. А ты и верно с дороги., усталый. Ступай отдохни.
Тимош отказывался, благодарил, уверял, что чувствует себя превосходно, но едва добрался до койки, повалился снопом и очнулся только к вечеру.
Агнеса была уже дома. Он узнал ее шаги, шелест ее платья. Потом они о чем-то тихо разговаривали с Александрой Терентьевной. Старуха выговаривала, Агнеса слабо защищалась. Не желая быть невольным свидетелем чужого разговора, Тимош оделся и вышел в большую комнату.
— А, кузен! — приветствовала его Александра Терентьевна и тотчас встала и вышла.
— Я что хотел спросить, — проговорил, поздоровавшись, Тимош, — Павел скоро вернется?
— Заскучал в нашем обществе?
— Просить хотел, — мне бы на завод…
— На шабалдасовский тебе нельзя, Тимош.
— Мне бы на паровозный.
— Погоди. Обживись. Потолкуем.
— Значит, квартирантом?
— А это зависит от характера. Одни кругом квартиранты, другие всюду хозяева. Все зависит от того, какой у человека характер.
— А я сам не знаю, — рассмеялся Тимош, — всю жизнь по чужим хатам живу, вот и весь характер.
— Ты еще никогда не был в чужой хате, Тимош. Вот что тебе нужно понять, — не повышая голоса, по твердо проговорила девушка и занялась своими тетрадками, затем, отложив тетрадки, встала и заходила по комнате, проговорила, словно продолжая разговор или отвечая па собственные мысли. — А насчет паровозного вот что скажу. Всем нам он люб и дорог. Но люди не только на паровозном нужны. Еще больше они нужны на других, отсталых участках. На паровозном ты окажешься новеньким, опять придется осваиваться, привыкать. А время нынче быстрое, удивительное. Из Питера, с фронта, отовсюду приходят замечательные вести. Солдаты с нами — это большое событие. Война научила их многому. Вооруженное крестьянство с нами, они ждут только сигнала. Когда это произойдет? Сегодня? Завтра? Не знаю. Но все знают — скоро. Скоро уже, Тимошенька! Значит, мы должны быть готовы и готовить людей. Тебе придется понять, что служить рабочему делу можно не только на заводе.