Оковы страсти
Шрифт:
«Одна из причин очарования Летти заключается в том, что она все понимает и никогда ничего не осуждает. Да, мы любовники, Летти и я, но только тогда, когда мы оба этого хотим. И в этом нет ничего предосудительного, поскольку Летти действительно прекрасная женщина. Некое сочетание матери, друга и куртизанки в одном лице, хотя, думаю, вам это не очень понятно. По-моему, вы еще не знаете, как можно любить: с радостью, не чувствуя вины, просто чтобы получать удовольствие от занятий любовью. Извините, Алекса! Иногда я говорю слишком много».
Что именно пытался объяснить ей Поль? Она хотела спросить его, но боязнь показаться глупой и наивной остановила ее. Поэтому он перевел разговор
Николас. Испанский кузен. Ей почти удалось забыть его фамилию, но все остальное она помнила прекрасно. Его манеры, походку, его темно-зеленые глаза и загорелую кожу, медленную, ленивую речь и темные густые волосы. Она помнила даже то, какая на ощупь его кожа. Отчетливо помнила все, что так хотела забыть, — его поцелуи, ласки, которые полностью лишали ее способности думать.
Господи! Почему она до сих пор все так отчетливо помнит? Алекса вертелась в постели. Она натянула простыню на глаза, чтобы скрыться от серебряных лучиков луны, проникающих сквозь неплотно закрытые ставни. Было полнолуние… Этот разговор с Полем… Но почему ей никак не удается отогнать мысли о нем, почему он ей снится ночами?
«Я ненавижу его, он противен мне…» — повторяла Алекса, как будто учила трудный урок. Она вздохнула и наконец призналась себе: «Да, я его ненавижу, но в то же время я его хочу, хочу, чтобы он заставил меня снова испытать это чувство… Нет! Больше всего я хочу первой повернуться и уйти, даже не взглянув на него!» Алекса сознательно старалась разозлить себя, чтобы выкинуть из головы все остальные мысли. Стиснув зубы, она прошептала: «Когда-нибудь придет и мой день! День, когда я научусь… когда я буду готова к этому…»
Глава 18
— Должна признаться, я рада, что ты так рано вернулась. Твой отец расстроился, когда узнал, что я отпустила тебя одну. Постарайся чем-нибудь порадовать его сегодня. Ты же знаешь, как ему не нравится, когда кого-нибудь из нас нет за ужином.
— Да, знаю, — сказала Алекса, слезая с лошади. — Может, мне сейчас к нему подняться?
— Тебе бы следовало знать, что в это время он спит, — довольно резко ответила Хэриет. — И нам с тобой лучше не нарушать привычный для него уклад жизни. Надеюсь, ты не давала обещаний приехать к ним в следующий раз на ужин?
Алекса никогда раньше не задумывалась над тем, насколько деспотична Хэриет. Она редко оставалась одна, всегда рядом с ней была тетушка, и ее жесткость, властность воспринимались Алексой как должное. «Тетя Хэриет — часть моей жизни, — думала уже у себя в комнате Алекса. — Так же, как и моя всегда ласковая мама, как звуки пианино, доносящиеся из гостиной». Неужели только потому, что с ними нет больше мамы и Фреди, мир так сильно изменился, или это изменилась она сама? Алексу стали раздражать вещи, на которые она раньше не обращала никакого внимания. Ее отношение к окружающим стало более критическим. И теперь она вдруг поняла, что свобода, о которой ей всегда говорила тетя, — ложная свобода.
В понимании Хэриет свобода — это многочисленные обязанности и огромная ответственность. Это дела, заботы о плантации и о доме, которые в один прекрасный день должны полностью поглотить жизнь Алексы.
«Я не хочу чувствовать себя виноватой лишь потому, что провела один вечер вне дома! — с возмущением думала Алекса, пока няня помогала
ей переодеться в старенькое выгоревшее платье, которое когда-то было коричневым, а теперь приобрело какой-то неопределенно-грязный цвет. — Я не собираюсь отказываться от возможностей, которые предоставляет мне судьба, и превращаться в раздражительную, жертвующую собой мученицу только для того, чтобы угодить тете Хэриет!»— Встретимся за завтраком, — сказала Хэриет, прежде чем Алекса поднялась к себе в комнату. — Тебе ведь хочется сейчас переодеться и немного отдохнуть.
Расписав все время Алексы, она выделила ей и несколько часов на отдых. Теперь, когда няня ушла, прихватив с собой циновку, чтобы прикорнуть где-нибудь в уголке, Алекса хмурила брови, раздумывая, как бы ей избежать необходимости спускаться к завтраку и отвечать на бесчисленные вопросы тетушки. Можно сказать, что она не голодна… или слишком устала… или что у нее болит голова. Она сейчас совсем не желала заниматься бухгалтерией или другими домашними делами. Ей хотелось сделать что-нибудь необычное. Что-нибудь…
Алекса открыла подаренную ей в прошлом году на Рождество шкатулку для драгоценностей, собираясь достать свои любимые гранатовые серьги. И тут Алекса заметила маленький ключик, о котором она совсем забыла, — ключ от сундука ее матери. Алекса почти бессознательно взяла его в руки. Может быть, именно теперь, когда она почувствовала себя такой сильной и независимой, пришло время открыть сундук. Может быть, именно теперь, когда она смогла отделить себя от Хэриет, ей стоит попытаться лучше понять маму и узнать о ней как можно больше.
Сундук всегда стоял в маминой комнате под очень широким подоконником. Алекса вспомнила, что там же стояло и несколько старых коробок, связанных веревкой. В них хранились любимые, но давно вышедшие из моды мамины шляпки. Виктория никак не могла решиться их выбросить.
« — А что в сундуке, мама?
— Да ничего особенного, дорогая. Старая одежда, письма, бумаги — вещи, с которыми я никак не могу расстаться. И не будь такой любопытной!»
«Странно, что наша память сохраняет такие мелочи, а потом как-то совершенно неожиданно мы вдруг вспоминаем о них», — размышляла Алекса, стоя перед закрытой дверью, ведущей в комнату матери. Она вдруг отчетливо представила себе эту комнату, как будто уже вошла в нее. Мама умерла именно здесь, в своей постели с красивыми покрывалами и мягкими простынями, которые всегда так чудесно пахли фиалками и мамой. Иногда она брала Фреди к себе в постель, но Алексу не брала никогда — девочка все время вертелась и очень беспокойно спала. Испугавшись, что решимость оставит ее, Алекса повернула латунную ручку двери. Она была удивлена, когда дверь с легкостью открылась перед ней.
Алекса переступила порог и огляделась. Она ожидала найти здесь знакомые запахи, но в нос ударил резкий запах карболки. Кровать казалась голой, потому что на ней не было ничего, кроме матраса и свернутого одеяла. Ни чудесных покрывал, ни кружевных наволочек, ничего того, что Хэриет называла «фривольностями». Не было и великолепных штор на окнах, не было и ярких ковров на полу. Это была совсем другая комната, ничего общего не имевшая с той, которую так хорошо помнила Алекса.
Она выглядела так, как будто в ней никто никогда не жил. Даже дверь, ведущая в комнату папы, раньше всегда распахнутая, теперь была плотно закрыта и даже заперта на ключ. Хэриет, конечно же. Всегда практичная и разумная тетя Хэриет. Именно она постаралась сделать так, чтобы здесь не осталось ни малейшего следа маминого присутствия, чтобы ничто не могло лишний раз напомнить папе о ней, чтобы он наконец успокоился. Все ее личные вещи исчезли, скорее всего, их сожгли.