Око за око
Шрифт:
Он вернулся к юной гречанке, которая тут же обвила его шею руками. Клиенты в предвкушении нового развлечения поднимали кубки и хвалили остроумие своего патрона.
Наконец дверь широко распахнулась. На пороге появился однорукий человек в грязной одежде.
Смех и пьяные крики оборвались.
Луций и гости с любопытством смотрели на калеку с изможденным лицом, сохранившим следы жестоких пыток.
— Так ты инвалид! — разочарованно протянул Луций, жестом разрешая незнакомцу войти в комнату. — Кто такой? Почему назвался моим другом?
Не отвечая, незнакомец
Удивление гостей сменилось гневом, когда инвалид столкнул на пол пьяного клиента и, усевшись на его место, бесцеремонно потянул к себе серебряное блюдо с кусками холодной говядины.
— Ах ты, бродяга! — первым очнулся Луций. — Наглеть в моем доме?! Последний раз спрашиваю: как твое имя, и что тебе здесь нужно?
Незнакомец, не торопясь, выпил кубок вина, взял рукой кусок мяса и усмехнулся, не сводя глаз с хозяина:
— Не признаешь, Луций?
Пропорций вздрогнул — таким знакомым показался ему этот голос. Безусловно, он видел раньше этого человека, и видел часто, только другим и совсем не в этой одежде…
Сузившимися глазами он впился в его лицо, думая про себя: нет, это не из старых клиентов, не покупатель, не ответчик в суде…
Инвалид же, насладившись растерянностью на лице хозяина, с усмешкой продолжал:
— А ведь было время, когда ты почитал за счастье иметь такого друга, как я, и на званые обеды приглашал меня одного, чтобы я не дышал одним воздухом с этими пиявками!
Незнакомец кивнул головой на вскочивших со своих мест клиентов. Все они бросились к Луцию, требуя наказать бродягу за неслыханную наглость, но, увидев, как меняется лицо патрона, в испуге остановились. Действительно, Пропорция трудно было узнать. Подбородок его отвис, глаза расширились и были готовы вылезти из орбит.
— Ти–и–ит?! — веря и не веря, прошептал он.
— Ну, наконец–то! — усмехнулся инвалид, вальяжно откидываясь в своей грязной тоге на персидские подушки.
Это было невероятно. Появись сейчас в доме Пропорция сам царь Аттал с отказом завещать свое царство Риму — и то он не был бы так изумлен, раздавлен, уничтожен.
Живой Тит Максим, его самый крупный и безжалостный кредитор возлежал в его комнате, на его ложе! Но где же тугие щеки, налитые плечи, грузная фигура этого некогда богатейшего человека Сицилии? Искалеченный, высохший старик с голосом Тита Максима смотрел на него цепким, насмешливым взглядом.
Луция бросило в пот от мысли, что теперь ему придется расставаться с миллионом сестерциев, который он привык считать своим, получив известие о смерти Тита. После недавнего ограбления пиратами двух триер, которые они с Квинтом, как нарочно, загрузили самыми дорогими товарами, у него, кроме дома с рабами, и оставался лишь этот миллион…
— Тит! Ты… — через силу улыбнулся Пропорций, думая о том, что он теперь нищий, и все его мечты о сенаторской тунике останутся пустыми мечтами, потому что ему теперь никогда не дотянуть до сенатского
ценза. — Но ведь ты… тебя же…— Как видишь, жив! — оборвал его кредитор, берясь за новый кусок говядины.
— Да–да, — пробормотал Пропорций. — Просто прошло целых два года, и я…
Он не договорил. Дверь в комнату открылась, и вошел прокуратор, огромный, заросший до бровей черной бородой испанец. В руках у него был пучок розог, из–под мышки торчала предусмотрительно захваченная плеть. Весь его свирепый вид говорил о решимости угодить хозяину.
— Этот? — показывая на Тита, обратился к Проту испанец. Раб торопливо кивнул, и прокуратор тяжело шагнул к ложу: — Сейчас я покажу тебе, бродяга, как врываться в дом к благородному господину!
— Вон! — очнувшись, замахал на него Пропорций и, оборачиваясь к гостям, закричал: — Все вон!!
— Оставшись наедине с Титом, Луций осушил большой кубок вина и лишь после этого немного пришел в себя.
— Тит, как я рад видеть тебя! — изобразил он на лице подобие улыбки. — Давно из Сицилии?
— Ты говоришь так, словно я вернулся из увлекательного путешествия!
— Прости, Тит… — спохватился Луций и, слабо надеясь на то, что кредитор даст ему хоть небольшую отсрочку, поднял новый кубок: — За твое спасение! Клянусь богами, я счастлив, что ты возвратился живым из этого сицилийского кошмара!
— Так я тебе и поверил! — мрачно усмехнулся Тит. — Ведь вместе со мной ты похоронил и миллион моих сестерциев!
— Тит, как ты можешь…
— Могу. Похоронил, по глазам вижу! Но, Луций, я все равно не оставил бы тебя в покое. Я пришел бы к тебе за своими деньгами даже из подземного царства! Я подкупал бы сторожащего его вход Цербера и каждую ночь приходил сюда мучать тебя… Кошмары, бессонница, наконец, — сумасшествие, вот на что ты мог рассчитывать, а не на мой миллион! Так что тебе еще повезло, что я сам, лично явился за своими сестерциями!
— Да–да, Тит, конечно! Но… — спасительная мысль вдруг промелькнула в голове Луция — почему бы не обвинить кредитора перед властями в нарушении веры предков, тем более он сам только что дал повод к этому. — С каких это пор римляне стали верить в жизнь за гробом?
— Не пытайся поймать меня на слове! Я всегда чтил и чту наших богов! — усмехнулся Тит и задумчиво сощурил глаза на свет канделябра: — Но после того, что пережил там… клянусь тебе, я поверил… и не просто поверил, а свято убежден в том, что мы будем и как страшно будем жить в царстве Плутона, которое эллины называют Аидом… — он вдруг встряхнул головой, словно отгоняя какое–то виденье, и в упор взглянул на Луция:
— Так ты готов отдать мне мои сестерции?
— Конечно, Тит, ты получишь их…
— Весь миллион?!
— Да…
— Сегодня же!
— Д–да…
— С процентами!
— Да, но…
— Никаких «но»! — отрезал Тит, показывая на свою грязную одежду. — Это будет для меня очень кстати, ведь я вернулся в Рим без единого асса!
— Зато сегодня опять станешь богачом, — упавшим голосом заметил Луций. — А я…
Он потерянно махнул рукой и, отбрасывая в сторону пустые кувшины, закричал: