Охота на охотников
Шрифт:
– Ну и что? Поработаешь пока слесарем. Слесарю права не нужны.
– Он вытянул голову в сторону двери и хрипло позвал: - Следующий!
– Но как же так?
– взмолился Левченко, в нем все натянулось, наполнилось болью, он поднял перевязанные руки, будто хотел сдаться в плен этому кавказцу с бараньим взглядом.
– Мне же работать надо!
– Иди и работай! Кто тебе мешает? Следующий!
– А когда можно придти за правами?
– Не знаю... Загляни через год, там видно будет. Следующий!
Левченко вышел из ГАИ совершенно лишенный сил, будто после драки, где
Ни холода, ни вкуса снега не почувствовал.
– Как же так?
– пробормотал Левченко сырым, прилипающим, словно снег, к губам шепотом.
– Как же так?
Он сидел на скамейке минут двадцать, руки тряслись, слезы стояли в глазах, обида разрывала ему сердце. Но ведь свет клином на этом старшем лейтенанте не сошелся. Есть другие начальники в погонах, есть другие ГАИ... А пока надо думать о том, как жить дальше. Конечно, Левченко может устроиться и слесарем, и будет зарабатывать неплохие деньги - особенно когда поднатореет в новом деле, - будет получать даже больше, чем за баранкой фуры, но потеряет нечто другое, о чем плешивый старлей может только догадываться, - Левченко выпадет из некого особого братства шоферов, его отлучат от дороги, а отлучить шофера от дороги - все равно что лишить человека хлеба и воды.
Он вернулся домой в темноте. Матери не было - скорее всего, она пошла в школу по каким-нибудь делам либо в магазин купить продуктов.
Едва Левченко переступил порог, его встретил бодрый вскрик:
– Быть того не может!
Левченко не выдержал, улыбнулся - это был попугай Чика, маленький, желтый, словно цыпленок, очень сообразительный, совершенно беспородный, поскольку ни один специалист не мог определить: из какого яйца он вылупился, из вороньего или куриного?
Левченко приобрел его на рынке в Смоленске, точнее, выменял на бутылку дурной кавказской водки у опустившегося синеносого деда Мороза. Тот ходил летом по рынку в валенках с подшитыми толстыми подошвами и предлагал всем попугая, которого он держал в пластиковой бутылке из-под кока-колы с продырявленными боками, чтобы бедной птичке было чем дышать.
Старик жестоко страдал от похмелья, его организм требовал немедленного "долива", и Левченко дал ему бутылку водки, купленную в Москве на всякий случай в киоске на площади трех вокзалов.
Дед Мороз обрадованно сунул Левченко посудину из-под кока-колы и зубами сдернул пробку с водочной бутылки.
– Как зовут-то хоть животину?
– полюбопытствовал Левченко.
– Как хочешь - так и зови. Он на любое имя откликается.
– А сколько ему лет?
– Лях его знает! Может, три, а может, сто.
В таком вот странном домике Левченко и привез попугая домой. Назвал его Чикой. Чика оказался существом талантливым - он имел живой, не "транзисторный" голос. Большинство попугаев говорят искаженно, будто вещает недоброкачественный переносной приемничек, а Чика воспроизводил человеческую речь очень чисто, с "живыми" красками.
Любимыми
фразами у Чики были "Ага" и "Быть того не может!", он очень любил, когда в коттедже бывали гости, внимательно слушал их разговоры, кивал головой и вставлял свои громкие словечки, часто сбивая говорящего с толку. Да и как не сбиться, если на пламенную правдивую речь вдруг следовало безапелляционное резюме, произнесенное очень громко и четко:– Быть того не может!
Еще Чика выучил длинную сложную фразу, адресованную самому себе: "Какой у нас Чика хороший, звонкоголосый, импортный..."
Левченко открыл дверцу в Чикиной клетке, выпустил этого желтого беспородного цыпленка в комнату полетать - пусть малость разомнется. Чика первым делом подлетел к зеркалу, уселся на одежную щетку, лежавшую на приступке и внимательно оглядел себя.
– Какой у нас Чика хороший, звонкоголосый, импортный, - произнес он радостно, повернулся к зеркалу одним боком, потом другим, гордо вскинул голову: Чика нравился сам себе.
Левченко печально улыбнулся: попугаю можно было позавидовать никаких забот, никаких хлопот... Сам же он пока не знал, что ему делать.
Сильно заныла правая рука - похоже, воспалился шов на запястье. Надо было идти к врачу.
Медицина сейчас стала неведомо какой, одни говорят - платная, другие - бесплатная, как и прежде, третьи - смешанная, четвертые талдычат ещё что-то, хотя главное не изменилось: как была она беспомощной, так беспомощной и осталась.
– Какой у нас Чика хороший, звонкоголосый, импортный, - вновь проговорил попугай, продолжая любовно смотреть на себя в зеркало.
Путевки в Хургаду оказались недорогими - вместе с билетами, четырехзвездным отелем и двухразовым питанием, утром и вечером, обошлись в пятьсот пятьдесят долларов. На четверых - две тысячи двести. Аронов довольно покивал головой: думал, обойдется дороже.
Он позвонил Кате Новиченко и спросил:
– Девочки, вы готовы?
– Всегда готовы!
– весело вскричала та, правда, поинтересовалась на всякий случай - может, речь не о том, о чем она подумала: - А к чему конкретно мы должны быть готовы?
Аронов засмеялся.
– К тому самому!
– и многообещающе похмыкал в кулак.
– И все-таки? Ароша, не темни и не пудри мне мозги... Выкладывай!
– К поездке в Хургаду, - наконец признался Аронов.
– Ур-ра-а-а!
– закричала Катя, чмокнула трубку.
– Я тебя, Илюшенька, люблю! Приноси почаще хорошие вести!
– Удрать из института удастся?
– Нет проблем! А с Майкой как... Майка тоже едет?
– Тоже.
– Ур-ра-а! Сейчас сбегаю к Майке, обрадую её. Когда вылетаем?
– Очередной чартер в Хургаду через два дня.
Хургада встретила их горячим ветром, песком, который, будто снег, стремительно несся над землей, теплым морем и улыбающимися бедуинами в чалмах, с наполовину закрытыми лицами.
Бедуины водили по Хургаде верблюдов и мелодично выкрикивали: "Камилла! Камилла!", предлагая сытым, ленивым туристам покататься.
Русская речь слышалась на каждом углу - такое впечатление, что приехали не в Хургаду, а куда-нибудь в Сочи или в Геленджик.