Чтение онлайн

— как всякий обитатель Ниса, стремящийся к этому…»

В шатре повисла тишина, но не напряженная, а расслабленная, успокоенная.

И только Эльтдон с удивлением смотрел, как седой кентавр держит в руках Книгу — да так спокойно и привычно, будто делает это каждый день. Да он-то небось и делает это каждый день!

Эльф привстал, презрев боль в ранах, и потянулся к Книге:

— Это удивительно! Позволь.

Но тут боль скрутила его и повалила на траву, он только и успел, что удивиться: «Не может…»

Хилгод выглядел потрясенным. Одмассэн печально подумал:

Потому что уже одно то, что незнакомец очнулся, было чудом. Самым что ни на есть растреклятым чудом из чудес. Но даже чудеса не бывают абсолютными.

А незнакомец очнулся. Он лежал на кровати и глядел на Одинокого из темноты ввалившихся глазниц, но горянин с уверенностью мог поклясться — парень ни тролля не помнит. Вообще ничего. Пустой бумажный лист, изрядно потрепанный стихиями и из-за этого утерявший всю значимость написанного на нем. Остались только размытые чернильные строки, которых ни прочесть, ни стереть.

«И что же мне теперь с тобой делать? — устало подумал Одмассэн. — Еще один обреченный в этой холодной камере смертников. Создатель, хотя бы Мнмэрд поскорее вернулся! Может быть, он расскажет что-нибудь обнадеживающее. Может, он…»

Кирра бросила на вэйлорна злобный взгляд и присела рядом с незнакомцем, подавая миску с подогретым бульоном. Парень приподнялся, взял миску в руки замедленными, неуверенными движениями — будто в голову само собой приходило воспоминание о том, как это делается, а незнакомец все не мог поверить в то, что сие он умеет.

Ничего, привыкнет. Он бы еще говорить привык. Змея, ну и история, должно быть, с ним произошла!

Кирра искоса посмотрела на седого горянина, застывшего рядом с кроватью и задумчиво глядевшего на незнакомца. Хилгод хлюпнул носом, стараясь не показать, как он расстроен, и ушел.

Одмассэн напоследок еще раз взглянул на незнакомца, кивнул Кирре — сделавшей вид, будто не замечает — и удалился.

Вдовая облегченно вздохнула.

Хиинит должна была скоро вернуться, и Кирра не хотела, чтобы Одмассэн видел, что происходит в душе ее дочери.

Незнакомец доел бульон, отставил в сторону миску и снова лег. В его глазах плескалась тоска. Кирра горько усмехнулась: как же, «самое страшное позади, пусть только вспомнит, кто он да откуда». Да если он вспомнит, кто он и откуда, тоска выжжет его, взорвет, и вот тогда-то и наступит самое страшное!

Парень внимательно посмотрел на Кирру. Под его взглядом она чувствовала себя неуютно, его взор напоминал… Кого? Она не знала, но это было страшно.

Взметнулись черно-желтые шкуры у входа, и вошла Хиинит. Она сразу же посмотрела на паренька, в глазах вспыхнули огоньки тепла и тревоги. «Так и есть, — подумала Кирра. — Бедная девочка!»

Незнакомец снова сел в кровати, с просыпающимся удивлением рассматривая девушку:

— Это ты была по ту сторону льда?

Кирра буквально подскочила от его скрипучего, с надрывом, голоса. Хиинит же только медленно кивнула и подошла к парню:

— Я.

— Спасибо, — тихо сказал незнакомец. — Спасибо.

Потом посмотрел на свои руки — изуродованные, исцарапанные, в длинных глубоких шрамах:

— Кто я?

Кирра тихонько встала и ушла к Хельф, знакомой лекарке. Вдовая знала, что от нее самой ничего не зависит. Дай Создатель,

Хиинит присела на краешек кровати, легонько прикоснулась к израненной ладони незнакомца:

— Я не знаю, кто ты. Тебя нашли недалеко от селения, совершенно случайно, и если бы не Хилгод…

— Хилгод? — Что-то защекотало на самом краешке опустевшего сознания. — Кто такой Хилгод?

— Хилгод — это мой младший брат.

— Не то. — Он покачал головой. — Прости, что прервал. Продолжай.

— Когда брат нашел тебя, ты почти вмерз в лед. Вы чуть было не погибли, но твой камень вдруг разгорелся, и свет привлек Одмассэна. Вас нашли и принесли в селение, и мать лечила тебя. Никто уже не надеялся, что ты выживешь, и…

— Знаю, — кивнул он. — Тогда ты растопила лед.

Хиинит почувствовала, что краснеет. Она до сих пор не могла поверить, что сделала это, что она отважилась свершить то, что свершила. Создатель, это она-то, воспитанная в строгости, согласно извечным традициям селения! Хоть бы мать не догадалась!

— Не нужно стыдиться собственных поступков, если они несут добро и жизнь. — Незнакомец снова покачал головой. — Не нужно.

Она судорожно вздохнула, встала с кровати:

— Я должна идти.

— Да, конечно. Спасибо.

Оставшись один, незнакомец в очередной раз посмотрел на свои руки. «Кто я? Где я? Я же почти вспомнил там, во льду!»

Альв откинул одеяла и попытался встать. Ноги несколько мгновений ошеломленно пытались привыкнуть к новой ситуации, потом не выдержали и подогнулись. Он рухнул, раздирая лицо о каменный пол.

Воспоминание нахлынуло, как набегает снежная лавина: быстро, страшно, неожиданно.

Больше не было полутемной пещеры, камина, кровати со скомканными одеялами и пустой миской. Было небо над головой — голубое, подернутое алой пеленой небо; был камень — острые грани, разрывающие кожу, проникающие в самое нутро, процарапавшие в душе дымящиеся письмена боли; был он — грязный, заросший, усталый; голод бешено ворочался внутри, прожигая громадную опаленную дыру, из которой вываливались его воспоминания, как внутренности из вскрытого живота. Вываливались и оставались там, позади, отмечая преодоленный путь.

Он полз из последних сил, останавливаясь, чтобы проглотить растопленный в ладонях снег. Он знал, что шансов добраться туда очень мало, но это знание не мешало ему. Просто не существовало другого выхода, не осталось пути назад: слишком многие пострадали ради того, чтобы он дошел. Ну хотя бы дополз.

Камень висел на веревке, прижимаясь к остывающей коже. Иногда начинало казаться, что внутри амулета вспыхивают искорки разума, но путник списывал это на свое состояние.

И полз… пока не уткнулся руками в теплую ворсистую груду одеял.

Тогда он поднялся с пола, забрался в постель и некоторое время лежал там, тяжело дыша, как после дурного сна. Потом протянул руку, ощупывая то, что висело на груди, — тяжелый обломок кровавого цвета. Камень.

Он снял амулет через голову, чтобы получше рассмотреть. В этой вещице ощущалась сила, скрытая, убаюканная, спящая. В глубине полупрозрачного /как сосуд, наполненный кровью/ камня что-то шевелилось, дышало — только по-своему, по-каменному.

«Так что же я должен был совершить?»