Огни Хафельберга
Шрифт:
Тут рядом елки растут, вроде пушистые, так что много веток не понадобится. Нож возьми на всякий случай, но вообще удобнее руками ломать. — Я так думаю. — добавила она и вскочила на ноги, стряхивая одеяло на пол, подхватила куртку и перекинула ее через локоть. «Дождь не кончился, так что ты лучше надень влажный свитер, чтобы этот не испортить. Или, слушай, иди-ка ты вообще без свитера, потом лучше вытришься.
За пятнадцать минут замерзнуть не успеешь». «Одежду я ценю все же немного меньше, чем себя», — хмыкнул Шилтон и с брезгливым выражением ощупал подсыхающие на бревне кроссовки. «Но мокнуть действительно не хочется, так что будем работать быстро». Хоть он и морщился, но во влажную одежду всё же влез. Ну и славно. Ульрике застегнула
На автомате согласился телепат. На периферии сознание замаячило гнусненькое ощущение, как бывает, когда на спуске бегом промахнулся мимо ступеньки и ещё не упал, но изменить уже ничего не можешь. «Так, стоп! Я тут один буду сидеть?» Неприятное ощущение расползалось по организму. Холодом обняло желудок, сдавило горло, тронуло сердце щекоткой.
А если те огненные девушки опять появятся?
Ну да, — подтвердила Ольвике. — А что такого? Тут ни волков, ни медведей теперь не водится, да и вообще зверек к костру обычно не выходит. Ну и люди вряд ли станут спускаться сюда в такую погоду. Мы мигом. Одна нога здесь, другая там. Курт, пошли. Ноги. Она вцепилась в руку стратега, сильно вдавливая ногти в кожу даже сквозь кашемировый свитер, и потянула к выходу. На какое-то мгновение Шелтон оказался полностью дезориентирован.
Резкое вторжение в личное пространство, боль, настойчивость. Он сделал на автомате пару шагов и, только наступив в лужу, опомнился. — Подождите, я тут вспомнил, что у Шванка недавно было плохо с сердцем. Шелтон слегка запинался, дыхание у него сбилось. Медленно, очень медленно он отстранился от Ульрики, едва ли не по одному, отцепляя её пальцы от локтя, и только потом немного расслабился.
И я полагаю, что действительно не стоит оставлять его одного.
Но стоит тащить в лес за ветками, скептически поинтересовалась.
Ульрики. В мыслях её вспыхнул яркий образ. Потрёпанный лис, с осторожностью кружащий вокруг взведённого капкана. У лиса были серые человечьи глаза. — И как он с таким слабым сердцем на тарзанке катался? — Чего-то вы темните, мальчики, — подозрительно сощурилась она. — Но дело ваше. Воркуйте тут, а я и сама справлюсь. Она отвернулась, а Мартель обожгла такой едкой и горячей обидой, что дыхание перехватило.
— Шелтон, иди. Ульрик и права, не такой я больной. Он чувствовал, что губы кривит неискренняя улыбка, но ничего поделать не мог. Разочаровывать ульрики было стыдно до судорог, даже мерзко. К тому же после того случая не было этих, как их, рецидивов. Валите уже отсюда за своими ветками. — Действительно, не было.
Эхом откликнулся Шилтон, машинально поглаживаясь царапанный локоть. — Мы вернемся быстро. А если тебе что-то привидится, то можно просто не смотреть. Потрепанный лис храбро наступил в центр капкана. «Щёлк!», Марцель выдохнул, «Ага!», и закутался в одеяло. Момент, когда Шелтон с Уллирикой вышли из пещеры, совершенно не отложился в памяти. «Значит, просто не смотреть…», и Марцель закрыл глаза.
Это всегда служило спусковым крючком для телепатии. Стоило приглушить одно из чувств, как другое тут же пыталось занять освободившееся место. Обычный слух улавливал потрескивание углей в костре, тихий свист сквозняка в туннеле, уходящем вглубь горы, шорох дождя снаружи и хруст мелких веток под ногами у Шелтона и Ульрики, отходящих дальше и дальше. Слух телепатический жадно тянулся к их разумам, и Марцель ощущал то, что ощущать никак не мог.
Холодные капли воды, стекающие по лицу, по шее, забирающиеся под вырез свитера, чекочущие спину, как невидимые пальцы, мокрые пряди волос, липнущие к щекам, тяжесть ненавистных армейских ботинок, куртка, сползающая с плеч. Причем слышать все это получалось так просто, естественно, что даже становилось немного страшно. А вдруг и там, в городе, эта странная обостренная чуткость останется? Мысль пугала.
Ведь одно дело — сливаться мысленно с
двумя приятными, пожалуй, даже близкими людьми, и совсем другое — остаться обнаженным перед толпой, без возможности отделить свою личность от прочих. — Не хочу, — Марцель шептал и не узнавал свой голос, — не хочу возвращаться обратно к хаосу, не хочу в психушку. Шелтонс» улерики действительно не задержались надолго, и четверти часа не прошло, как они вернулись, нагруженные целым ворохом пышных еловых веток.Правда, при разборе этого богатства вскоре выяснилось, что даже на две лежанки лапника не хватит, пол слишком холодный и неровный. — Я ночью встаю часто, так что сплю с краю, — сразу предупредила Ульрике, наскоро расстелив на еловом ложе флисовый плед. — А вы между собой решайте, как хотите.
Улучив момент, когда Ульрике занялась изготовлением подушки из своего рюкзака и подсохшую костра куртки, Шелтон наклонился к напарнику и шепнул. — Ты спишь рядом с ней? — Вроде ты против совращения малолетних, — не удержался от шпильки Марцель. — Я против того, чтобы эти теоретические малолетние внезапно хватали меня за разные части тела и царапали. Локоть — это еще куда ни шло.
А что-нибудь понежнее… Шелтон выдержал зловещую паузу, и глаза у него сверкнули в полумраке, ловя отблеск костра. — У тебя же явная склонность к мазохизму, так что переживешь. — Ну, спасибо. — Не шипи. И так холодный и скользкий, на гадюку похож. — И да, кстати, Шванг, на голове у тебя полный бедлам, и что-то мне подсказывает, что если ты не приведёшь себя в порядок сейчас, то утром нас, Ульрике, будет ожидать весьма забавный концерт с воплями и плясками.
Марцель чертыхнулся и полез за расчёской. Тем временем, художественно развесив мокрые брюки и носки и сушиться у костра на двух палках, Шелтон забрался под одеяло. Ульрике давно уже лежала с края настила и, кажется, спала, поэтому телепату пришлось бронясь лезть через голову напарника. Еловые иголочки покалывали даже сквозь толстый флиз, жесткий рюкзак никак не мог заменить подушку.
Впрочем, к хреновым условиям для ночлега Марселю было не привыкать. Спал же я когда-то на картонных коробках в подворотне. — Доброй ночи всем! И пусть нас не съест медведь во сне! — Медведи здесь не водятся, Шванг. Тебе уже говорили об этом. — Ну, пусть нас не съест кто-нибудь, водится же здесь кто-нибудь, кто-нибудь хищный, кто-нибудь хищный и голодный.
— Да уймись уже, придурок! Марцель ухмыльнулся и мстительно запустил руки Шелтону по цвитер. — Прибью! От прикосновения ледяных пальцев к животу стратег резко шарахнулся, врезался лбом в стену пещеры и едва не взвыл. — Убьешь при свидетелях? — еле слышно выдохнул Марцель напарнику в ухо, который пытался без лишнего шума отцепить от себя чужие руки.
«Шванг, ты нарываешься! Мне не нужен напарник, который… Мальчики, ну хватит уже!» Сонно пожаловалась Ульрике и перевернулась на другой бок, прижимаясь грудью к спине Марцеля. «Спите! Оба!» И она потянулась вдоль согнутой руки Телепата, накрывая горячей ладонью и его пальцы, и пальцы Шелтона. От прикосновения стратег будто окаменел разум.
Ульрике, я бы вас попросил… — Заткнись, Курт, я устала. И, как ни странно, Шелтон действительно заткнулся. Постепенно рука у него расслабилась, утих и шторм, бушевавший в океане разума. Марцель, ежесекундно ожидавший новых жутких угроз от напарника, весь издергался, вслушиваясь в его мысли. Но они оставались, как всегда, нечитаемыми.
Слишком сложно, слишком много, и стратегия грядущего разговор с Блау шла параллельно с сортировкой фрагментов разрозненных сведений о Даниеле Ройтер, а биржевые графики паутиной опутывали карточный домик рассуждений о возможном укромном убежище Нуаштайна. И чем глубже Марцель нырял, вслушиваясь в напарника, тем навязчивее ему мерещилось, что вот эта злость, вторжение в личное пространство, угрозы и жесткие ответы на любые попытки втянуть стратега в идиотские шутки все это наносное, ненастоящее, наигранное.