Чтение онлайн

— Пойдемте на позиции, товарищ старший политрук.

В коридорах школы царило оживление. Туда-назад, стуча башмаками (пехота, как и положено, вся была в обмотках) бегали озабоченные бойцы. Особенно бурная деятельность разворачивалась на первом этаже. Из классных комнат вытаскивали парты, внутрь втаскивали мешки с песком, для баррикадирования окон. Фурцев не помнил, чтобы им отдавался такой приказ, но не отменять же его из-за этого, тем более, что приказ правильный, окна первого этажа укрепить полезно в любом случае.

— Там, в тылу, за яблоневым садом, есть детский садик, вот они и выгребают песок из песочниц. — Пояснил Головков, и стало понятно, что полезный приказ

отдан им. Продолжая демонстрировать вою сноровистость, политрук поймал за поясной ремень пробегавшего мимо бойца. Фамилии его Фурцев не знал, но знал кличку — Гимнастерка. Получил он ее одновременно с выдачей обмундирования. Он громко поинтерсовался, не для гимнастики ли предназначена выданная ему форма. Политрука он привлек своим непозволительно ослабленным ремнем. Головков начал молча вращать свисающую чуть не до колен пряжку, пока ремень не передавил Гимнастерку пополам. После этого сухо сказал — "идите". Фурцеву не понравилась эта мелочная борьба за строевой вид, но он промолчал, потому что вмешиваться было бы еще более мелочно.

Сначала командиры навестили свою главную ударную силу — зеленый холодный танк. Он стоял на заднем дворе меж теплицей почти не пострадавшей после подготовительной бомбардировки и свалкой старой, ржавой искореженной сельхозтехники: сеялки, веялки, безкабинные трактора с торчащими рычагами. Двигатель боевого механизма был обнажен насколько это возможно, раздраженные люди в черных комбинезонах, ныряли в один распахнутый люк, и тут же выныривали из другого. Командир танковых сил, старлей Теслюк, стоял с мрачным видом в сторонке, мрачно курил, и, очевидно, мыслил. Шея у него была замотала грязным бинтом — не ранение, чирий. Кстати, полученный еще в японском холодном плену в сарае на берегу пруда.

Танк не желал заводиться. Стрельнет из задницы горячей гарью пару раз и глохнет. И внутри становится слышна ругань механиков.

В прошлой компании Теслюк состоял в артиллерийской команде, поскольку по гражданскому образованию был инженер. Специалист по бытовым роботам. Его знания, видимо, напрямую не конвертировались в умение управлять антикварными боевыми машинами.

Увидев капитана и политрука, он отбросил окурок, и коротко отрапортовал об отсутствии успехов.

— А в чем дело? — Чуть наклонив заостренную голову, неприятно спросил Головков. — Вас же обучали.

Теслюк тяжело вздохнул, и висячие усы на его закопченной физиономии сделались еще более висячими. Ответить он ничего не успел из танка вывернулся молодой, лихого вида танкист в сдвинутом на затылок шлеме. Он подошел ближе, вытирая шею куском ветоши.

— Как хотите, товарищ командир, но деталек парочку там не хватает. — Он махнул рукой в сторону двигателя.

Политрук аж хлопнул себя планшеткой по голенищу.

— Вы понимаете, что говорите, товарищ…

— Родионов.

— Как это может не хватать деталей?! Вы не хуже меня понимаете, что это невозможно, по определению невозможно.

Танкист нисколько не сробел от выжигающего комиссарского тона.

— Не знаю, может, по определению и невозможно, но не хватает. Может, забыли вставить, может, кто и выдернул незаметно.

— Вы хотите сказать вредительство? — Понизил голос политрук. Боец его не понял.

Фурцев спросил солдата.

— Как зовут?

— Сержант Родионов?

— Сержант, красивое имя.

Танкист шмыгнул носом и подтер его своей тряпицей, оставляя под носом черную полосу. И улыбнулся, обнажая крепкие, редкие зубы.

— Пионер?

— Так точно?

Капитан поправил фуражку.

— А… отец?

— Что отец?

— Где он… сейчас?

Рядовой Родионов пожал плечами.

— Думаю,

где всегда, в школе.

— Где?

— Ну, он учитель.

И Головков и Теслюк смотрели на командира с интересом. Фурцев покосился в их сторону и обратился снова к сержанту Родионову.

— Так говоришь, деталей не хватает?

— Не волнуйтесь, командир, что-нибудь придумаем.

— Това-арищ командир! — Поправил его политрук.

Родионов искренне пожал плечами.

— Ну, какой он мне товарищ, он командир.

— Ладно, идемте. — Сказал Фурцев. И напоследок обернулся к Теслюку. — Вы уж постарайтесь, Иван Трофимыч.

Когда командиры отошли от танка, Головков сказал.

— Не могу представить, чтобы против этого железного монстра на гусеничном ходу выпустили каких-нибудь голых лучников. Верьте, товарищ капитан, заготовлены против нас и минометы-пулеметы, и "тигры" всякие.

— Пойдемте посмотрим, что у нас с пушечным хозяйством, — демонстративно сменил тему разговора Фурцев, — где, кстати, наши сорокапятки?

— На позиции.

"Позицией" политрук называл площадку, ограниченную сзади широким крыльцом школы, а с боков выступами палисадника. Пушки стояли за искусственным бруствером из мешков с песком. Младший лейтенант Будкин, немного ошалевший от своей маленькой, но командирской должности, бодро изложил командиру свое понимание позиции и план будущих действий. Оказывается, у немца, то есть у "ворога" нет другого направления для атаки, кроме как вдоль по вон той улице, а для отражения такой атаки выбранная позиция самая, что ни на есть единственная.

Будкин ласково попинал носком сапога колесо своей сорокапятки.

— Конечно, орудия не могучая, то ли пушка, то ли пистолет, но зато простая, хотя и техника. Прямо через ствол, в случае чего, можно наводить.

У капитана вертелся на языке вопрос, отчего это ты младший лейтенант уверен, что воевать придется именно с танками, но задавать раздумал. После того, как увидел, что и справа от артиллерийской позиции и слева в обоих палисадниках вовсю мелькают лопаты — пехота роет окопы. Роет вплотную за низеньким, кирпичным основанием кованой железной ограды, используя это основание в качестве естественного бруствера. Кусты сирени и жасмина отлично маскировали оборонительную позицию. Кто бы ни вздумал атаковать школу — римские легионеры, карибские корсары… немецкие автоматчики, им всем придется плохо. Оборона, без всякого моего участия, устроена грамотно, подумал Фурцев. Так что же, опять промолчать?! Но всякое возражение тут возможно только в виде самодурства. Но молчать тоже нельзя!

— Ну что, товарищ капитан, пойдемте, теперь осмотрим наше тыловое хозяйство?

Полевая кухня сочила наваристый дымок сховавшись за приземистым длинным флигелем в окнах которого успокоительно чередовались гошки с цветами и белые занавески. Лабораторный корпус, так было обозначено на карте. Боец в чистейшей белой куртке и заломленном на затылок колпаке, ворочал черпаком в жаркой горловине. Рядом стояла яблоня, яблок, хоть и зеленых еще, на ней была пропасть. В тени яблони, на кривом венском стуле, покрытом серой торговой бумагой, лежали штабелем шесть буханок черного, тяжелого на вид хлеба. Вокруг этой троицы — кухни, яблони и стула, прохаживался старшина Ражин. Он держал в одной руке очищенную луковицу, в другой щепоть крупной сули. Откусив от луковицы, он солил нижнюю губу и сладострастно улыбался. Повара избалованы обилием и разнообразием продуктов, и склоны к пищевым извращениям. На войне вид абсолютно счастливого человека вещь редкая, на мгновение капитан залюбовался старшиной, хотя, вообще, недолюбливал Ражина.