Один Год
Шрифт:
Но этот инцидент больше, чем все предыдущие, убедил ее, наконец, что пора все же перебраться в какой-нибудь большой город: на другой день мир под цинковым небом предстал ей в еще более суровом облике, чем обычно, и Виктория, обнаружив стрелку, указывавшую в сторону Тулузы, остановилась рядом и подняла руку. Несмотря на ее унылый вид, возле нее остановилась первая же машина, начинался дождь.
За рулем этой машины, старой 605-й в хорошем состоянии, оказался старый молчаливый крестьянин, одетый в выходной костюм, он провез ее не больше двадцати километров и высадил перед конторой нотариуса, к которому ехал продавать свое хозяйство. В 605-й витал запах крупы и золы, но не псины, хотя псина имелась, лежала сзади на пледе. Она спала и ничто не выдавало бы ее присутствия, если бы она не напоминала о себе частыми вздохами во сне. Дом нотариуса был построен в чистом поле на обочине дороги, по которой мало кто ездил, только трактора
Потом вокруг нее сгустились темнота и дождь, причем первая с особенной беспощадностью, и долгие часы не было ни одного автомобиля, скоро Виктория совершенно вымокла и ничего уже не видела, пока перед ней, наконец, не притормозила маленькая белая машинка. Виктория даже не сразу ее заметила, потом машинально села в темную кабину. Вы в сторону Тулузы? спросил мужской голос. Виктория выразила свое согласие, не повернув головы. Она одичала, насквозь пропиталась водой, она выглядела нелюдимой и бессловесной, и, возможно, умственно отсталой. На самом деле она сейчас слишком устала, слишком обалдела, чтобы рассматривать этого человека так же как предыдущих водителей. Не интересуясь маркой автомобиля, она не обратила внимания ни на его оборудование, ни на то, что, возможно, красовалось на ветровом стекле или висело на зеркале заднего вида. Она заснула на сидении прежде, чем у нее высохли волосы.
Спустя час она проснулась от ощущения, что машина останавливается. Виктория открыла один глаз и сквозь запотевшее залитое водой стекло увидела тяжеловесное неприятное здание, похожее на вокзал. Мы в Тулузе, в самом деле произнес мужской голос, вот вокзал. Годится? Спасибо, дрожа, сказала Виктория, открыла дверцу, вытащила свой рюкзак, по-прежнему не глядя на водителя. Потом хлопнула дверцей, еще раз поблагодарив, еле-еле, заученным голосом, и пошла в сторону вокзала. Между тем она была совершенно уверена, что узнала голос Луи-Филиппа, остававшегося за рулем своего «Фиата», он не сразу тронулся с места и, вероятно, смотрел сквозь недавно поставленное новое заднее стекло, как Виктория уходит прочь по направлению к витрине буфета, залитого грязным желтым светом и открытого всю ночь. В баре какие-то личности пили пиво; в закутке возле бара были установлены видеоигры; рядом с этими играми висело предупреждение о том, что слишком длительное пользование ими может вызвать у пользователя эпилептический припадок.
На вокзале Тулуза-Матабьо Виктория, в конце концов, найдет себе друзей. Но не сразу. До сих пор, при случае, ей доводилось соседствовать с людьми вроде нее, бездомными, так уж получалось, но она блюла дистанцию, не смея вступать с ними в переговоры. Впрочем, немногие из таких людей бродили по деревням, они предпочитали города, где, толклись в общественных местах и на рынках, перед вокзалами и на просторных площадях. Они поговаривали о солидарности, о том, что надо держаться заодно и планировать совместные выступления, но Виктории больше было по душе хранить независимость. Бывало, они заказывали выпивку, начинали задираться, бывало и так, что казались выпивши, хотя ничего не пили. Часто они вспыхивали, говорили с жаром, вставали на дыбы, но в драку лезли редко. Непосредственные и общительные, они явно не любили, чтобы кто-то из их роду-племени противопоставлял себя остальным.
Однако Виктории, пока она оставалась одна, все больших мучений стоило прокормиться. В один прекрасный день она решила заняться проституцией, несколько недель тому назад она это планировала, но теперь оказалось поздно: она была слишком плохо одета и слишком грязна, словом, недостаточно представительна, чтобы в ком бы то ни было возбудить желание. Скорее всего, на нее не клюнул бы ни один прохожий, подобная сделка могла заинтересовать разве что такого же бродягу, которому, разумеется, нечем было платить.
Бродяги большую часть времени держались все вместе, обменивались планами или просто жаловались и ворчали. Это были сбитые с толку люди, у которых, в общем-то, не было тем для разговоров. Пока Виктория держалась вне коллектива, кое-кто косился на нее с недоверием, подозревая ее неизвестно в чем. Пускай она была на улице, как они, пускай тоже отверженная, некоторые ее особенности, по-видимому, не вписывались
в привычный облик бродяги. Поскольку ей не раз ставили это на вид, выстраивая относительно нее всякие гипотезы и задавая вопросы, она решила положить этому предел, войти в союз и тем оградить себя от подозрений. Изучив группы, уже сложившиеся вокруг вокзала, Виктория, в конце концов, выбрала одну пару: мужчина откликался на имя Гор-Текс, а его подруга — на имя Лампуль. Гор-Текс, казалось, пользовался среди других некоторым влиянием, правда, скромным, так что примкнуть к этим двоим было бы, возможно, и неплохо.Лампупь была хлипкая девица с водянистыми глазами, с губчатыми зубами, с прозрачной кожей, сквозь которую отчетливо просвечивали вены, сухожилия, кости. Ее ногтям не хватало кальция, зато и улыбалась она нечасто. Гор-Текс был вдвое старше Лампуль и именем был, вероятно, обязан своему единственному богатству, теплой и прочной куртке на подкладке из этого материала. Обходительный крепкий мужчина, пожалуй, высокого роста, пожалуй, недурен собой, но его несколько портил кроткий нрав: поскольку плохо отозваться о ком бы то ни было, он был неспособен, разговор с ним получался какой-то пресный, и у Виктории установилось большее взаимопонимание с Лампуль. У Гор-Текса была еще безымянная собака, которую он водил на веревке, и из-за этой собаки сам себя называл папой: иди, посмотри, где там папа, ищи папу, папа там, попроси у папы попить, ну-ка вот покушай вкусненького у папы из банки. Ох, сейчас папа рассердится.
Отныне Гор-Текс, Лампуль и Виктория спали вместе, не раздеваясь, слипшись друг с другом, в случайных пристанищах, на стройках, где возводили дома или разрушали, а то и под брезентом, или укрывшись обоями, или полиэтиленом, и практически между ними никогда не возникало ни малейшей физической близости. Каким-то образом Гор-Текс всякий раз, когда они начинали испытывать голод, находил на дне кармана всегда одни и те же тридцать пять франков, с которыми Виктория и Лампуль отправлялись в дешевую бакалею.
Так они прожили в Тулузе две или три недели, попутешествовали по другим городам в округе, потом настало лето. Потом оказалось, что в кое-каких муниципалитетах гражданам, а особенно депутатам, надоело смотреть, как подзаборники, часто таскающие за собой домашних животных, осаждают их прилизанные городки, шляются по их паркам, коммерческим центрам, пешеходным зонам, продают свои убогие журнальчики на террасах их очаровательных кафе-ресторанов. И вот многие мэры сочинили замысловатые постановления, запрещающие попрошайничество, продолжительное пребывание в публичных местах, скопление собак без намордников или торговлю журналами вразнос, под страхом штрафа или заключения в камеру для бесхозных животных с последующей оплатой пребывания в этой камере. Короче, бродягам после такого постановления оставалось только болтаться в петле или попросту болтаться где-нибудь в другом месте. Поэтому Виктория и ее друзья с каждым днем все сильнее ощущали, как их выдавливают из больших городов в сторону городков поменьше или вообще на деревенские дороги.
Поскольку пес Гор-Текса дважды серьезно рисковал угодить в камеру, и непонятно было, каким образом оплачивать расходы, они посовещались и решили, что из города необходимо убираться. Они двинулись по дорогам, ведущим на восток, по настоянию Лампуль, которую соблазнили услышанные от Виктории описания песчаных равнин. К тому же Гор-Текс говорил, что многого ждет от сельской местности, где, по его мнению, всегда может подвернуться сельскохозяйственная поденная работа. У Лампуль эта мысль вызвала улыбку, но ни в одной захолустной дыре им ни разу ничего такого не предложили. Они брели дальше. Несмотря на опыт Виктории и на то, что эти места уже были ей знакомы, теперь оказалось труднее находить прокорм и ночлег: втроем в деревне незамеченным не останешься, у людей пробуждаются подозрения, но не возникает симпатии, которую может вызвать одинокая девушка. Дошло до того, что, никому не желая зла, они от безвыходности совершили все-таки несколько мелких краж.
Первая произошла случайно, как-то ночью, когда Лампуль и Виктория в поисках пристанища пошли на разведку в поселок с населением в тысячу душ, ложившихся спать рано. Они избегали жилых домов, ища скорее доступа в сараи и амбары, и дверь, в которую они толкнулись, сама открылась, когда на нее нажали. Это оказалась задняя дверь бакалеи, входящей в региональную сеть «Гиень и Гасконь», и вела эта дверь на склад продуктов. Не сговариваясь, не обменявшись ни единым словом, даже не подумав ни о чем таком, они преспокойно изъяли четыре банки сардин и паштета, две бутылки красного вина, фабричный сыр и четыре пакета стерилизованного молока. Потом они как можно скорее покинули населенный пункт и, отойдя на приличное расстояние, в темноте, на краю какого-то поля уплели еду. Никогда еще ни Гор-Текс, ни Лампуль, ни Виктория не доходили до такой крайности, но простота поступка вдохновляла на продолжение. Поэтому на другой же день случился рецидив.