Одаренные проклятием
Шрифт:
Окончательно убедившись в том, что нахожусь именно дома, я нашарила тапочки - мои, мягкие и пушистые, сделанные в виде собачек, - и собралась пойти на кухню, чтобы перекусить, но передумала и замерла у дивана. Я почти убедила себя, что в реальности не было никакого ни страха, ни холода, ни мертвенных огоньков, ни леденящего душу наговора, ни капающей на лицо крови.... Или были капли на лице? И солоноватый привкус на губах? Я все еще сплю или с потолка действительно что-то капает? Я быстро включила ночник на полную мощность, и сдержанный голубоватый свет озарил комнату. Ощущение капель на лице никуда не пропало. Я провела ладонью по щеке... Это действительно кровь!!! И мне это уже не сниться!!! По белому потолку медленно расплывалось багровое пятно, кровь потихоньку заливала обои, капала на диван, как раз на то место, где я и задремала, выбившись из сил в неравной битве с гранитом
– Дежурная, слушаю, - наконец-то ответила женщина-диспетчер. А я уже и не надеялась!
– Убийство!
– выпалила я, судорожно сжимая телефонную трубку.
– Адрес?
– после некоторой паузы отозвалась диспетчер, и в голосе ее чувствовалось недоверие.
Я сбивчиво назвала улицу, номер дома, а вот на номере квартиры запнулась. Так, если у нас сто четырнадцатая (хорошо, что не тринадцатая), а какая тогда над нами? На лестничной клетке четыре квартиры, и сто четырнадцать плюс четыре будет сто восемнадцать. Или девятнадцать? Нет, кажется, все-таки восемнадцать.
– Квартира сто восемнадцать, - завершила я с легким оттенком гордости за свои способности к счету.
– Пожалуйста, пришлите кого-нибудь побыстрее, а то страшно...
– я перевела дыхание и зачем-то стала делиться с женщиной на другом конце провода своими переживаниями. Знаю, что глупо, но я так рада была услышать голос живого человека, и так хотелось почувствовать, что я не одна в этом мире, наедине с ужасом последних пятнадцати минут.
– Кровь с потолка капает, и тишина какая-то зловещая...
То, что лучше б мне было прикусить язык, я сообразила уже потом.
– Девушка, давайте без истерик!
– резко оборвал меня голос из трубки - вы вообще кто?
– Соседка... снизу.
– А ты, случаем, не перепила? Или обкурилась? Вот и кровь с потолка хлещет, и черти зеленые из подпола лезут! Если так, то незачем рабочих людей от дела отрывать. Может, пока я здесь твой бред выслушиваю, кого-то и взаправду убивают!
– Я абсолютно нормальная, - внутри заворочалось раздражение - пришлите же кого-нибудь! Я не вру, это правда!
– Ладно, пришлю, - тетка на другом конце телефонного провода вроде бы смягчилась, но в этой мягкости все равно можно было различить и намек на угрозу, и усталость, и раздражение вроде 'как же вы меня достали, придурки'. Я ее, конечно, понимаю, но и сама не верю в иллюзорность крови на потолке.
– Но учти, если набрехала, загремишь на пятнадцать суток в обезьянник за хулиганство, чтоб впредь неповадно было. Развелось психов по России-матушке немерено, и нормальным людям деваться некуда...
Я торопливо поблагодарила женщину и отсоединилась.
Примерно через час в дверь позвонили. Все это время я так и просидела на пуфике у зеркала, при включенном бра, напряженно вглядываясь в притаившуюся в углах темноту. К груди я прижимала телефонную
трубку, из которой доносились короткие гудки. Вернуться в комнату духу не хватило. Как же я жалела сейчас, что у нас нет ни кошки, ни собаки. Было бы гораздо легче пережить этот необыкновенно долгий час ожидания, густо замешанного на страхе, если бы на коленях или у ног сидело живое, теплое, дышащее существо. Если бы я знала, что не одна во тьме, что рядом бьется чье-то сердце...На пятом этаже в квартире над нами проживает семья Копытенко: Петр Сергеевич, его жена Катерина, всем представлявшаяся только по имени, и их сын-пятиклассник Слава. В сто восемнадцатую квартиру они въехали года два назад. Не сказать, чтобы мы водили между собой дружбу, но периодически семейство Копытенко можно было обнаружить на нашей кухне за чаепитием и беседой с моими родителями. За последние несколько месяцев тетя Катя раза три просила маму разрешить переночевать у нас ее сыну, и мама охотно соглашалась. Тогда на середину нашей с Аней спальни (уже несколько лет никто не называет ее детской) ставили старую, местами порванную раскладушку, которую приносила все та же тетя Катя, и Слава по полтора-два часа кряду рассказывал нам страшилки и анекдоты или в лицах изображал очередную серию сериала, который смотрит его мама. Получалось очень смешно, и ребенок был чрезвычайно доволен, слыша наше тихое хихиканье в подушку.
Соседка из квартиры напротив, Лена, самозабвенная сплетница, как-то по секрету поведала мама, что, когда Петр Сергеевич приходил домой в подпитии, он становился неуправляемым, свирепея от любого неосторожного взгляда или поступка домочадцев, и частенько лезет в драку. Поэтому и ночевки Славика у нас становятся все чаще. Мама не очень-то ей поверила, однако, когда сын Копытенко гостил у нас в прошлый раз, мы слышали сверху грохот, крики, звон разбивающейся посуды и прочие звуки, составляющие какофонию обычной бытовухи - на такое правоохранительные органы не приедут. А наутро Петр Сергеевич в бессознательном состоянии спускался во двор к стареньким 'жигулям', а под глазом у тети Кати сиял свеженький синяк - уж мама-то, которая каждое утро уходит на работу к девяти часам, такие вещи замечает. И сейчас, вспоминая кровавое пятно на потолке, я с ужасом думала: неужели Петр Сергеич после очередной заводской попойки убил жену и сына?! Холодный пот тоненькой струйкой потек по спине, холодный ком изнутри давил на ребра. Я, напрягая ту хиленькую силу воли, что дана мне от рождения, старалась не думать о плохом, внушала себе, что все в порядке и ничего страшного не произошло, но тщетно. Мое живое (порой даже слишком) воображение, гадко ухмыляясь, рисовало мне жуткие картины, и от этого мне с каждой минутой все сильнее хотелось плотно завернуться в одеяло, спрятаться в большой платяной шкаф и не вылезать оттуда до утра. Вот почему трель дверного звонка - словно острое лезвие разорвало толстое одеяло тишины - заставила вздрогнуть и мгновенно подхватиться с пуфика. Неизвестность, как бы не старалось воображение, пугает сильнее всех страхов вместе взятых.
На пороге стоял молодой паренек, в милицейской форме и с планшеткой в руках. Он сразу сунул мне под нос свое удостоверение и, поминутно сверяясь со своими записями, будто уже изобразил еще не состоявшуюся беседу в хитроумной схеме, и теперь боится поменять в ней хоть слово или, страшно подумать, построить разговор с предполагаемым свидетелем неправильно, представился:
– Кваскин Григорий Анатольевич, участковый. А вы Кошкина Дарья Владимировна?
– Дара, - машинально поправила я, беспокойно оглядывая лестничную клетку.
Участковый на миг оторвал взгляд от своего блокнота и строго посмотрел на меня. Вроде как, тебе, Дара Владимировна, слова не давали. Наверное, страшно раздражен своим невольным (смешным, на мой взгляд) промахом и тем, что я его, участкового, не воспринимаю всерьез. Хотя у меня ничего подобного и в мыслях не было. Однако паспорт он у меня так и не потребовал, что уже наводит на определенные мысли...
– Вы, гражданочка, наряд вызывали?
– нахмурив бровки для пущего эффекта, холодно поинтересовался он, столь явно подражая герою популярного детективного сериала, что я едва сдержала не уместный смех.
– Скажите, - нерешительно начала я, еще не понимая, куда он клонит, - там... наверху... кто-нибудь жив?
– Все, за вычетом банки с вареньем, живы и здоровы: гражданин, гражданка и бабушка. Сверху-то все в порядке, а вот снизу!..
– он откуда-то вытащил ручку, сдвинул на затылок фуражку и выжидательно уставился на меня. Впервые за время разговора.
– Вы, гражданочка, с чего взяли, что в сто восемнадцатой произошло убийство? Употребили что-то не то? Алкоголь, наркотики, токсические вещества?