Чтение онлайн

В результате на поездку по полям Романов выбрался хотя и без опозданий, как было задумано, к полудню, но не успел ни поесть, ни передохнуть. Он фактически выбежал из подъезда и прыгнул в свой «гусар», держа в правой руке два сплющенных бутерброда с самоделковой колбасой, которые ему сунули по дороге подстерегавшие у столовой поварихи.

Сидевший за рулем Провоторов — с пружинным рыжим чубом из-под казачьей фуражки, которую упрямо сохранял, невзирая на то, что его войско приказало долго жить, — тронул джип с места. Сзади и чуть по бокам подстроились и зарысили четверо верховых дружинников Романова. Трое взрослых и мальчишка-порученец. Романов с удовольствием, которое плохо скрывал, на них оглянулся. Форма была его слабостью всегда. Может быть, именно из-за нее он когда-то и пошел в армию. И теперь возможность создать свою дружину восхитила и увлекла почти по-детски. Если бы не его врожденная деловитость, для Романова существовал бы серьезный риск стать копией Павла Первого, придававшего больше

значения внешности солдат, чем их умению воевать.

Личный конвой, дружину Романова, составляли пятьдесят взрослых — в основном бывшие морские пехотинцы — и столько же отобранных Жарко подростков 14–16 лет, порученцы, оруженосцы, разведчики, ученики, будущая армейская элита. «Романовцы» с легкой руки Николая «косили» под конвойцев какого-нибудь белого атамана времен Гражданской. Черные с алым околышем фуражки («суворовские» запасы) с волчьей мордой на косой черно-желто-белой кокарде (постарались женщины), черный верх (рубашки, куртки, полушубки) с черно-желто-белым угольником-шевроном на левом рукаве. Черные штаны с белым узким лампасом — и сапоги, правда не кирза, а тонкое шевро (кстати, местной выделки) с ремнем по верхнему краю голенища. Черные перчатки. Туго плетенные нагайки (страшное оружие ближнего боя) — на кончике пальца. Сидеть в седле как влитому для порученцев было делом чести (тренировки с тщательно подобранными Севергиным конями шли всю зиму, во сколько этот обошлось переломов, ушибов, травм — это был предмет постоянных разборок Романова с медициной). Будь воля Романова — он бы, пожалуй, снарядил конвой и шашками. Но, понимая, что это уже будет понт, ограничился заказом в кузнице тесаков, «джунглевых ножей». А из оружия — старые добрые «парабеллумы» (трофеи со складов мобрезерва) и не «калашниковы», а «СКС», из которых считалось позором не положить десять из десяти в головную мишень на трех сотнях метров без оптики. Легкие камуфлированные накидки использовались только во время боевых операций, которых было уже немало — и еще больше предвиделось впереди.

С особенной гордостью носили форму и служили Романову подростки. Прошлого у этих мальчишек или не было вовсе (не считать же прошлым голод, бродяжничество или подворотни?), или они его зачеркнули. Будущего тоже не было — они делали его сами, сейчас и здесь. Настоящее было настоящим молодых волков, у которых не понять — скалятся они или смеются, дерутся или играют. Походка — как на пружинах, словно не человек, а сжатый комок силы. Жесты — отточенные. Вялотекущий полушуточный конфликт с другими дружинниками — кто круче. Впрочем… не только вялотекущий. С Нового года в поединках погиб один и было ранено трое ребят. Поединки были разрешены официально. И погибший был виновен сам — он оскорбил девушку другого кадета…

Сидя на своем месте и задумчиво разглядывая пакет с бутербродами, Романов вспомнил — отчетливо, всю! — песню, которую сделали практически своим неофициальным гимном мальчишки из его дружины…

…Подберите бродячего пса, о сиятельный мастер! Я устал подаянья просить у обычных людей… Я немного блохаст и не слишком породистой масти, Но разборчив в хозяевах и без претензий в еде! Я умею смотреть в глаза, я умею идти по следу, Я стану беречь ваш дом от кошек и дураков! Вы станете другом мне, единственным и последним, — А я буду гордо носить тяжесть новых оков! Подберите мне новое имя, сиятельный мастер! Я устал быть подобием тряпки в ногах у судьбы! Я начну как бы новую жизнь, и отступят напасти — Не беда, что сейчас мои ласки нелепо грубы! Я умею просто любить, понимаю команду «Рядом!», Я отлично чую врагов, и зубы мои крепки! Что стоит вам сделать шаг и вырвать меня из ада, Не дав умереть к утру от голода и тоски?! Подарите мне право на небо, сиятельный мастер! Я мечтаю скользить над землей, не касаясь камней! Я несу сквозь помойку и смерть мое право на счастье — Протяните же руку и тихо скажите: «Ко мне!» Я буду нужен и чист, я буду верен до гроба, И солнце коснется меня и скажет: «Не умирай!» И боль уйдет навсегда, исчезнут шрамы и злоба, А я получу надежду пробраться в собачий рай [13] .

Сказать по чести, у Романова было к этой песне двойственное отношение. Хорошая она была, слов нет — и мальчишки пели ее с душой, как говорится. Но ему не очень нравилось думать о своих

ребятах как о личной своре. Но что делать — как видно, себя они воспринимали именно так. И Романов не спорил вслух. В конце концов, вот это: «Что стоит вам сделать шаг и вырвать меня из ада, не дав умереть к утру от голода и тоски?!» или «Я несу сквозь помойку и смерть мое право на счастье — протяните же руку и тихо скажите: „Ко мне!“» — было абсолютной правдой. Никуда не денешься. Так все и обстояло, хорошо это или плохо…

А еще они любили другую песню — воскресшую, как расстрелянный, но бессмертный герой…

Есть пуля в «нагане» — и надо успеть Сразиться с врагами и песню допеть! И нет нам покоя! Гори — и живи! Погоня, погоня, погоня, В горячей крови!

Странно. Песня выжила. Как выжил народ русов…

Проехали мимо сортировочного лагеря № 2 — в окружавшие его поля. Впереди — далеко, но ясно — сплошными геометрически правильными рядами отблескивал пояс теплиц и парников. На полях же вокруг шла работа. Урчала техника — вся, которую можно было запустить и вывести. Множество людей — тут и там — было занято делом.

— Останови, — бросил Романов Провоторову. «Гусар» затормозил. Романов выбрался наружу и, отойдя к краю дороги, стал наблюдать за большой группой ребят, сажающих картошку следом за двумя механическими плугами. Человек двадцать — с лопатами — вскапывали землю там, где плуги не могли толком развернуться. Судя по внешнему виду и по движениям, мальчишки были из новеньких.

В плечо тихо фыркнуло. Романов оглянулся и промолчал — это подъехал мальчишка-порученец. Не сходя наземь, он тоже глядел на происходящее. Какое-то время оба молча наблюдали за старательно работающими подростками. Романов почти отключился — невидящим взглядом скользил по взрытой влажной земле, по спинам — и вздрогнул, услышав какой-то насмешливо-грустный голос своего соседа:

— Дяревня.

— Что? — переспросил он, поднимая глаза. Мальчишка шевельнулся в седле. Смутился, неохотно ответил:

— Меня так называли в лагере… Мне десять лет было, ну, родак… родителям на меня путевку дали в летний лагерь в один. Я раньше никогда в таких не был… Ну, там вообще-то неплохо оказалось, правда. Еда, компьютерный клуб, все такое. И не доставал по-настоящему никто, боялись, наверное, — я лопатой и ведрами к тому времени такие банки накачал, что ох. Но так… — он поморщился, — знаете… Посмеивались. Девчонки там про навоз шутили, носы морщили спецом, когда мимо проходил… А ребята мне вот эту кличку приклеили — Дяревня. Ну, я почти ничего не знал, я даже разговоров их не понимал, как будто они на иностранном языке говорили. Это я потом обиделся, к концу смены. А чего я мог-то? Я даже в слова сложить не мог то, как обиделся. Как свиней кормить — знал. А как сказать, что вы сволочи мелкие, что труд таких, как я, жрете и нос дерете, — не мог ни фига.

Романов слушал. Мальчишка носком сапога толкнул верхушку сухого прошлогоднего репья. Помолчал. И продолжал:

— Когда я вот осенью одного такого насмешника встретил — я сперва не узнал. Не, он на мордень не сильно изменился, кстати, хотя два года прошло. Так… Сидит в углу папиного дорогущего пикапа и сжался весь. А его папа с мамой моему папке в ноги падают, по-настоящему: не прогоняйте, куда хотите ставьте, все делать будем… Ну а этот ко мне попал для ознакомления. Я сперва обрадовался — вот сейчас я на тебе оторвусь! А потом гляжу — а его и пинать-то как-то стыдно. В общем, опять у меня слов нет.

— Да и не надо, — ответил Романов. — Просто ненастоящий мир сдох, парень. А в настоящем — хозяин ты и такие, как ты.

— Я знаю… — Мальчишка задумался и неожиданно решительно продолжал: — Но мне их все равно жалко. Мы-то легко привыкли. А для них — представляете? — трагедией стало, что чат не работает. А когда канализация сдохла? — Мальчишка грустно усмехнулся. — Я и сам насмотрелся, и папка нарассказывал… Они же — что взрослые, что дети — как добыча для любого, кто взять не поленится. А по большому счету, мелкие чем виноваты? Тем, что взрослые им на блюдечке все тащили — хавай в три горла?

Романов задумчиво кивнул и снова окинул взглядом картофельное поле.

Подобные картины — пашущие от рассвета до заката на полях, в садах и огородах дети и подростки — для этих дней были зрелищем вполне привычным. Огромное количество разом осиротевших русских детей, спасшихся или спасенных, никто не собирался кормить даром под лозунгом «Дети — наше будущее!». Романов отлично понимал, что это — не лозунг, это на самом деле так, а значит, будущее должно быть надежным, без выкрутасов и необоснованных претензий. Единственное, в чем подрастающее поколение не было ограничено, — это в еде. Одежда, обувь строго дозировались — «никто еще не умер от того, что походил босиком или пришил на куртку заплату», развлечения вообще стали наградой для лучших, о «правах» предстояло забыть надолго — по крайней мере, до взрослости точно.