Обязалово
Шрифт:
Кыпчаки лезть на копья не любят, поэтому используют дальнобойное оружие.
«Дальнобойное» — по здешним понятиям. Стрелы и арканы. Подскакивают к строю, визжат, пылищу поднимают и, с трёх-пяти шагов, кидают арканы. Выдёргивают людей из строя и волочат. Не потому что сильные, а потому что конные.
У копейщика от такой опасности только одна защита — присесть.
Полуприседание — второе боевое движение. Не полностью присесть — у тебя левая рука к щиту намертво привязана, левая нога его подпирает, а так… на полусогнутых, голову убрать.
Щит в верхней части
Русские пехотные построения 12 века не обладают такой глубиной, какая была свойственна македонской фаланге, или карфагенянам на флангах при Каннах, или французским пикинёрам в 17 веке.
За редкими исключениями — 2–4 шеренги. Первая — сражается, остальные — ждут: когда их очередь придёт головы за щиты прятать да рогатиной тыкать.
Функцию задней шеренги ещё Ксенофонт изложил в своей «Киропедии»:
«ободрять тех, кто выполняет свой долг, сдерживать угрозами малодушных и карать смертью всех, кто вознамерится повернуть тыл, вселять в трусов больше страха, чем враги».
Как видно по Ксенфонту, заградотряды использовались даже в среде лучших воинов Древности — профессиональных воинов-спартанцев.
Ещё кыпчаки стрелы пускают. Подскакивают и давай лупить вразнобой. С 5-10 шагов. С такой дистанции стрела пробивает щит насквозь.
Тут как с рождением ребёнка: «голова прошла — всё тело пролезет». Диаметр у наконечника больше, чем у древка.
Принципиальная разница в крепеже наконечника хоть стрелы, хоть копья, между каменным веком и всякими металлическими эпохами: каменный наконечник вставляется в ращеп древка, металлический — можно надеть на торец палки.
Не прижимайся к щиту, может, повезёт — стрела силу потеряет и в доспех просто ткнётся. Кроме левой руки, где она умбоном не прикрыта — попадёт в это место — руке капец.
Оно чётко слышно: буханье копыт в галопе, визг накатывающей ватаги половцев, пауза при остановке коней, деревянный стук по щитам, будто град прошёл, волна криков и матюков раненых, суета, стук доспехов при замене бойцами из второй шеренги.
После второго-третьего раза такого… «стоять на убой» — народ не выдерживает, строй ломается.
Тогда в разрывы врываются уже конные с копьями — сбоку пешца можно и коротким копьём достать. Рати начинают разбегаться, и разгром переходит к самому страшному — рубка конницей бегущей пехоты.
Это знаменитая степная «триада»: стрелы, копья, сабли.
Стрелы — для прореживания строя, копья — для пробивания и сабли — для вырезания. Тактика, отработанная степными народами в тысячелетии войн.
Русским копейщикам против «конных серых тараканов» — не выстоять. Что и показали первые сражения Ярославичей с Боняком и Тугорканом.
Вот только в таком состоянии общего разгрома у отдельного русского воина, потерявшего строй и щит, появляется возможность и необходимость заниматься фехтованием, бегом или ещё какой физкультурой. Пытаться применить
всякие батманы и рипосты. Хотя бы просто: «уклоняться от ударов, делая пол-оборота в сторону».Есть в здешней тактике более страшный вариант. То, что происходило на Куликовом поле.
Две большие массы людей и коней перед кульминацией битвы были плотно прижаты друг к другу.
Тебе в спину упирается щитом парень из второй шеренги, просто лежит у тебя на спине. А ему в спину — такой же хлопчик из следующей. И так далее. Плотно спрессованное месиво. Ни о каком фехтовании и речи нет. Даже рогатиной не двинешь — её зажало сзади. Ни рукой, ни ногой не пошевелить.
А спереди на твой щит навалился визжащий придурок-татарин. Или кто он там — алан, ясс, касог… И он тоже нечего сделать не может. Разве что пытается сабелькой ткунуть через верх щита — размахнуться негде.
Испуганные, сжатые в стоячую массу степные кони, которые такого не выносят. И не могут ни убежать, ни, даже, на дыбы встать — нет места. Ржущие, хрипящие, потные. Одуревшие от тесноты, от паники — рвут зубами всё, до чего могут дотянуться — таких же коней-соседей и их седоков.
Любое движение, качание таких толп в любую сторону — смерть. Люди и кони спотыкаются и падают, их затаптывают насмерть.
Под ногами — тела бойцов Передового полка русского войска — полк полёг полностью, Большой полк стоит на их трупах. Дышать нечем: август в степи — жарко, запахи пота и крови. Людей и коней. И нарастающее давление с обеих сторон.
А ты — посередине. Как кусок сливочного масла на жаре, зажатый в бутерброде из двух деревянных щитов.
Летописи отмечают гибель ратников, «произошедшую от тесноты».
Представьте себе Токийское метро в час пик. На перронах стоят специальные команды утрамбователей пассажиров в вагоны.
А теперь замените изначально вежливых японцев на изначально рвущихся перервать глотки друг другу русских и ордынцев.
Втрамбуйте в такой вагон кавалерийский эскадрон полного людского и конского состава…
Всё равно — не похоже. Пассажиры в метро привычны к давке. Они по своему личному опыту знают — надо потерпеть и всё будет хорошо — доедешь до места, побежишь по делам…
Люди на Куликовом поле… Крестьяне, привыкшие здороваться за десять шагов. Степняки, у которых клаустрофобия начинается при виде костра соседнего становища ночью в степи. Замкнутое пространство. Инстинктивная паника. «Замуровали демоны!». Отражение собственного ужаса в десятках тысяч глаз вокруг, человеческих, лошадиных… А впереди — смерть.
И очень слабенькая надежда: убить хоть кого-нибудь в этот последний час жизни, в этом спрессованном до рёберного хруста месиве людей и коней, врагов и соратников.
Справа стоит мёртвый сосед. Разрубленное, запрокинутое лицо. Мухи ползают. Не падает — некуда. Чуть дальше — парнишка из соседней деревни, кровавые пузыри лопаются на губах — сломанные рёбра пробили лёгкие.
Если сейчас ударит Засадный полк — напор противника сперва усилится — моя очередь помирать придёт.
Если засвистит татарская дудка — они отойдут.