Обреченные невесты
Шрифт:
— Дело не во мне, Брэд. — Квинтон вновь обретал уверенность. — Дело в нем. Я всего лишь исполнитель. Вы никогда не задумывались, почему люди, утверждающие, что они верят в Бога и небеса, на самом деле не хотят расставаться с жизнью ради встречи с ним? Во всяком случае, до того момента, когда жизнь преподаст им такой урок, что приходится умолять об этой встрече. И, для протокола, лишь немногие на самом деле готовы сойти с дистанции, когда Бог призывает невесту. Вы что же, не читали Откровения Иоанна Богослова?
Брэд подумал, что если у Квинтона и есть ахиллесова пята, то это тяга к рассуждениям. Если он
Но в настоящий момент Брэд не был в состоянии завлечь Квинтона на эту территорию. Его преследовал образ Птички, которая сейчас, в эту самую минуту, не может унять дрожь, сидя у себя в комнате, в центре. Ему ненавистна была мысль — вдруг это животное захватит чистое невинное создание, которое только-только начало осознавать себя в сумрачном мире, и швырнет в бездну ужаса, а ведь ей и без того столько пришлось вынести…
К горлу подступила тошнота. Брэд снова глубоко вздохнул и попытался сосредоточиться.
«Надо втянуть Квинтона в разговор. Надо заманить его на дорожку, любую дорожку, которая, возможно, заставит его отвлечься».
— Я не хочу, чтобы Птичке было плохо, — начал он. — Она для вас всего лишь пешка. Зачем отнимать жизнь у еще одной невинной жертвы?
— Невинных не существует. Тем не менее он избрал их. Так что с теологией у вас слабовато, мистер Рейнз.
— Ладно, пусть так. Но разве была избрана мать Ники? Или те двое полицейских, которых вы убили? Я? Райская Птичка? Зачем убивать остальных?
Квинтон с любопытством посмотрел на него.
— Тот же самое говорила Ники. Она умоляла сохранить ей жизнь. Но вы-то просите за Птичку, верно я понимаю?
— Она… — Брэд задохнулся от переполнявших его чувств. — Она не заслуживает такой участи. Прошу вас, во имя любви к Богу, она…
— Любви к Богу? Или во имя вашей любви к ней? Вы ведь любите ее?
Глядя в глаза этому человеку, Брэд различал тьму, от которой хотелось отвернуться, глубоко запрятанное зло, обманывающее самое себя, ибо считает, что знает то, чего знать не может. И тем не менее из этих самых глубин пришел вопрос, который не давал покоя и ему самому.
— Люблю? — пробормотал он. — А что такое любовь?
— Вы не знаете, что такое любовь? В таком случае у вас нет права разговаривать о ней со мной.
— Разумеется, я знаю, что такое любовь, просто…
— В таком случае повторяю: вы ее любите? Или вам за нее стыдно? В вашем мирке она считается умалишенной. Таких, как она, вы выбрасываете в мусорный ящик.
Брэд удивился этой вспышке.
— Не надо так говорить.
— Тогда почему же вы не влюбились в нее?
«Потому что это невозможно! Как я могу любить женщину, которая…»
Подавляя раздирающие его чувства, Брэд прикрыл глаза. За несколько минут этот человек захватил инициативу и заставил его защищаться. Надо переломить ход партии.
— Ладно, вы победили. — Брэд посмотрел на Квинтона. — По правде говоря, мне кажется, я и правда люблю ее.
— Вы любите Райскую Птичку. — В тоне Квинтона прозвучали недоверчивость и насмешка.
«Бред какой-то… привязанный к столбу, я рассуждаю о любви с преступником».
— Да. По-моему, да.
Несколько мгновений Квинтон молча смотрел на
него, потом подошел, рывком поставил на ноги и, сжимая левой рукой воротник, правой ударил по скуле. Он разом вспотел, лицо его перекосилось.— Бог ее любит. Бог, а не вы. Зарубите это себе на носу. — Квинтон отпустил его и, оставив стоять, подошел к столу, на котором лежал чемоданчик. Он открыл его и вынул электродрель с желтой ручкой и упаковку батареек. Дернул за «собачку», вывел инструмент на полную скорость, затем выключил, снял с зубьев полиэтиленовую обертку и аккуратно положил ее рядом с дрелью.
На краю стола стояло оловянное ведро.
Брэд понимал: нельзя позволить этому человеку молчать. Надо все время отвлекать его.
«Толщина столба, к которому я привязан, всего сантиметров десять. Что будет, если навалиться на него всем телом? Интересно, давно здесь стоит и гниет эта деревяшка?»
— В общем, — заговорил Брэд, — вы используете меня как наживку, чтобы приманить другую наживку, а на нее уже клюнет Ангел.
— Все не так просто, — не поворачиваясь к нему, откликнулся Квинтон. — Бог, дьявол, вся эта борьба небесных сил… К тому же это любовная история. А у любовных историй всегда есть свои осложнения. Соперничество, предательство, слезы… И все это входит в план. Включая вас, испорченного человека, который не знает, что такое любовь к женщине. Хорошо, что у Бога нет этих проблем.
Брэд размышлял, что ответить. В любом случае надо втянуть преступника в разговор, посеять зерно сомнения, перехватить инициативу, сразить его. Хотя сейчас он в невыгодном положении — ведь это убийца посеял зерно сомнения, задав вопрос насчет любви.
«Действительно, — размышлял Брэд, — почему после самоубийства Руби я оказался не способен любить? Потому что боялся. — Не за себя, а за женщину, которую полюблю. Когда нечто подобное сказала Птичка, я чуть не свалился со скамейки. Но не потому, что она права. А потому что ошиблась! Не так уж я благороден. Знали бы сослуживцы, официантки в излюбленных барах, подруги… что я думаю, как уберечь не их, а себя. Меня очень смущают чужие недостатки, мои требования к людям слишком строги… Обаятельный умный мужчина — только маска… Если бы только знали…
Я не могу полюбить Птичку, потому что иначе она узнает, что меня полюбить нельзя. И потому что не может соответствовать уровню моих требований. Именно это делает меня недостойным любви».
Осознание этого угнетало, потому что он чувствовал, что в глубине души хочет любить Птичку. Хочет отказаться от всех своих требований, поставить на них крест. Заключить любимую в объятия, отбросив все, что сделало из него монстра, требующего, чтобы женщина выглядела, говорила и думала так, чтобы это соответствовало его возвышенным ожиданиям.
И вот теперь, когда он стоит здесь, привязанный к столбу, стыд и желание возродились. Но вместе с ними пришла и одна очень простая мысль: все, о чем только что говорилось, правда. Он действительно любит Птичку.
Брэд прикрыл глаза.
«А что меня смущает? Почему я не должен любить ее? Прикидываюсь, будто не могу любить Птичку, только чтобы защитить себя. А на самом деле, если отбросить все эти глупости, которые заставляют меня выглядеть таким жалким, — я люблю ее. И теоретически способен завоевать ответную любовь».