Обманы восприятия
Шрифт:
Сонная Лиля, утомленная интеллектуальной перебранкой, иногда все же встревала в их дискуссию и вставляла свои глупенькие фразы. Но тут осипшим баском девушка вынесла решение:
– Идиоты могут рисовать картины и даже играть музыку, лишь писатели должны четко следовать правилам, а поэты – рифмам!
– Дай я тебя расцелую, умница! Ты гениально права! Самая точная наука – это орфография и пунктуация! Попробуйте сделайте джаз из романа, а из поэмы – абстракцию! Не успеете и глазом моргнуть, как в психушку попадете, – обрадовался Макс и страстно, в губы, облобызал ее.
– А правда, что натурщица придушила своего ребеночка? Или он сам умер? – не к месту смолола Мила, притворно всхлипывая.
– Прикинь, умер сам! Никто его не душил! – взвизгнула Рита. – Прерафаэлиты
Дымя желтой сигареткой и стряхивая пепел куда попало, Рита стремительно кружила вокруг парней и дивана с девицами. От ее порывистых движений взметнулись искры в камине, ваза, стоявшая в углу, качнулась и чуть было не упала и не потащила за собой напарниц. Девочки с нескрываемым ужасом на глупеньких мордашках наблюдали, как их беззаботная Маргуша тревожно машет руками и что-то очень умно говорит. Парни тоже недоумевали Ритиному вдруг открывшемуся красноречию.
– Россетти трубил повсюду, что боготворит свою Элизабет. Она единственная его муза! Ей он посвящает стихи, пишет только ее портреты! Но вот мужская сущность: ради идеи прерафаэлизма Россетти дарит свою беременную жену художнику Милле. Этот самый Милле, одержимый идеей писать с ботанической точностью и пронзительной скорбью, заставляет ее часами изображать утопленницу в ванне с ледяной водой! – выпалила Рита и плюхнулась в кресло. Парни замерли в дурацких позах. Окинув их хищным взглядом, она снова взлетела и заметалась. – Элизабет родила ребеночка, но тот, прожив немного, погибает. Мать с горя сходит с ума и тоже возносится на небеса… Россетти клянется жене в вечной любви и возлагает на ее холодное тело свои бездарные поэмы. Недолго покоится бедняжка в земле! Ночью он выкапывает ее останки, сдирает с остывшей груди оды и дарит их новой музе – еще горячей, еще не замученной ими, безумными художниками! Мы одну важную деталь упустили! Элизабет – наркоманка! В картине «Блаженная Беатриче», которую Россетти писал с умирающей жены, красный голубь приносит в клюве белый мак…
Рита потухла. Глаза ее, удлиненные, словно и правда рысьи, остыли. Но через миг, встряхнув копной черных волос, она жестко сказала:
– Коричневую краску прерафаэлиты делали из трупов! Поэтому все их картины имеют такие насыщенные, яркие цвета.
Виктор слушал ее и понимал, что похожую трагедию кто-то из его близких уже пережил. Он снова почувствовал касание розовых шелковых ленточек и, передернувшись, стряхнул невидимые нити. «Тайна! Определенно в нашей семье кроется тайна». Он не выносил запаха сигарет и решил выйти во двор.
Стемнело. Воздух, чистый, душистый, уже наполненный ароматами трав, набухших бутонов, придал ему сил. Вдруг в деревянной постройке, которую все называли то баня, то сауна, загорелся свет и мелькнул силуэт женщины с дитем на руках. «Одна из горничных все-таки осталась и сейчас купает своего ребенка», – решил Виктор. Он подошел к высокой лохматой ели. Казалось, что там, в дебрях пушистых лап, кто-то прячется. Действительно, ветки таинственно зашевелились и вспыхнули два желтых неподвижных огонька. Это была сова. Она пристально смотрела на него, и в тот момент он подумал, что его невеста не так глупа, как кажется, голос ее может быть не резким, а приятным, вот только она все время исчезает и уже третий раз меняет свой наряд. Свечение потухло. Сова, резко взмахнув широкими сильными крыльями, взвилась ввысь. Пролетая над человеком, она показала свои мощные ноги и выпущенные длинные когти. Виктор вздрогнул и, вдохнув еще раз аромат приближающегося лета, зашел в дом.
Рита, словно читая его мысли, вернулась к своей привычной интонации.
– Ну хватит пустой болтовни! – взвизгнула она.
Ее взгляд устремился на графин, в хрустальном брюшке которого заманчиво
искрилась малиновая жидкость со льдом. Хозяйка взяла напыщенную посудину за прохладные бока и, не обращая внимания на фужеры, отпила прямо из горлышка. Поперхнулась, откашлялась.– Можно подумать, вы что-то понимаете в искусстве, так, набрались всякой чуши в инете. Я, между прочим, была на выставке, видела все эти картины. Да, зрелище удручающее, словно в морге, – сказала она и вдруг согласилась с Виктором: – А Элизабет вполне могла убить своего ребенка…
– Маргуша, как можно от своего дитя, такого тепленького, пухленького, избавиться? – возмутилась Мила, притворно всхлипывая.
Рита вздрогнула, потемнела, но смолчала.
– Не способна мать грудничка прикончить! От него же молочком пахнет! Скорее художник придушил орущего младенца, – возмущенно хлопая ресницами, успокоила Лиля. – Мать свое дитя не обидит! Инстинкт сработает. Я видела, как кошка от бульдога своих котят спасала. Вцепилась в морду – остался пес без глаз!
– А у матери крыша поехала, вот она ребеночка-то и укокошила, – не отступала Мила.
– Наслушалась пьяных умников! Давай изобразим беременность! – прокуренным баском ляпнула Лиля. И, вскочив с дивана, принялась засовывать себе под узкую юбку маленькую подушечку.
Неожиданно в доме наверху раздался странный звук, словно кто-то, уронив вазы, с грохотом прокатился по лестнице. Лиля испуганно оглянулась, вытащила подушечку и снова забралась на диван. Максим лениво подбросил в камин два ровненьких березовых полена. Затухающее пламя, алчно поглотив их, ярко вспыхнуло, заиграло жарким огнем. Разбрасываясь искрами, потрескивая и пощелкивая, ненасытные языки пламени суетливо пожирали останки дерева.
– А ведь это была береза! Она радовалась жизни… Выпускала весной сережки, а осенью, уставшая, сбрасывала пожелтевшую листву, – романтично подметил Максим. – Помнишь, Незнамов, пораним мы с тобой белый ствол, подвяжем баночку и ждем, когда она заплачет?
– Разве можно забыть детство… Вот мы весной из талого снега «обманку» делаем и наблюдаем, как прохожие проваливаются в грязную жижу, – сказал Виктор невесело.
– А еще без фонарика в «заброшках» выход ищем, – бодренько добавил Макс и, не заметив, что друг его побледнел, издевательски попросил: – Незнамов, а поведай-ка нам свой сон. На ночь девочкам интересно послушать, как ты закапываешь младенцев в сырую землю.
– Может, я и правда убиваю детей. Особенно соседских. Орут во дворе, думать мешают, – то ли шутя, то ли серьезно ответил Виктор.
– Незнамов-то – маньяк! Маргуша, пока не поздно, беги! У твоего жениха раздвоение личности, вокруг него смерть и невинно убиенные ангельские души! – грозно предупредил Максим и громко зашипел Лиле в ушко: – А еще он крылья голубям связывает и когти им постригает, своих-то ногтей нет, все сгрыз!
– Лучше сменим тему и поиграем! – остановила Рита их дурачества. На голове ее творились метаморфозы: волосы, неумело затянутые резинкой, торчали в разные стороны и придавали ей сходство с необъезженной кобылицей.
– В бутылочку! – весело защебетали сестры, хлопая в ладоши.
– Нет, мы будем играть в одну прелестную игру, – категорично сказала хозяйка, поправляя «конский хвост». Резинка плохо справлялась с шевелюрой, пышная «грива» воинственно выстреливала во все стороны.
– Маргуша, ты нас всех заинтриговала! – подзадорил Максим.
Виктор же подскочил к Рите и страстно воскликнул:
– Ваши условия, моя повелительница!
Жених обнял тонкую талию невесты, поцеловал худенькую шейку и, уловив запах пота и агрессивных духов, брезгливо сморщился. Рита в этот вечер как-то особенно внимательно следила за каждым его движением. Она провела ладонью по слипшимся волосам возлюбленного и сказала чужим металлическим голосом: «Умник». Лоб Виктора тут же покрылся маленькими бусинками предательского пота, голова закружилась, и мысли сбивчиво, сами по себе стали спрашивать друг у друга: «Кто такая Маргуша? Где он? Кто эти люди?» Но, посмотрев на жующую физиономию друга, решил: «Макс ест и не пьянеет. Мне тоже нужно что-нибудь закинуть в рот».