Облачный полк
Шрифт:
– Это очень интересная история, могу быстро рассказать…
Историю про цыган я уже слышал, причем не единожды. Как-то раз отец Саныча, большой мастер по части производства фанеры, ну, и в других древесных премудростях разбирающийся, отправился в Сибирь с командировкой, а Саныч вместе с ним напросился, хотел Байкал поглядеть. Но до Байкала они не доехали, потому что по пути отец вышел за кипятком, и пока он стоял в очереди, Саныча украли цыгане. Отец побежал вдоль путей и увидел, как цыганята ведут маленького Саныча в сторону глухого пакгауза. Отец закричал, схватил Саныча, схватил одного цыганенка, поволок в милицию. Их догнала старая цыганка,
– С тех пор от меня все отскакивает, – сказал Саныч. – И ножи, и пули и фотографии. Сколько раз уже пробовали, и в школу фотограф приезжал, и из газеты – ничего не получается, хоть ты тресни.
Саныч с ухмылкой поглядел на Ковальца.
– То птичка, знаешь, не вылетает, то пластина треснет, то пленку испортят. Так ни одной фотографии и нет.
– Там настоящий фотограф, – сказал Ковалец. – Из Москвы.
– Вот у меня свой настоящий фотограф, – Саныч указал на меня. – С восьми лет в фотокружок ходит, правда?
– Правда, – сказал я. – Только здесь…
– Он птичку сфотографировал, воробья простого, так его в «Пионерской Правде» напечатали. А меня сколько не пробовал – ничего.
Это тоже правда. И про птичку и про Саныча.
– Аппарат плохой был, – принялся объяснять я. – Там затвор с дефектом, всю пленку поцарапал. Да все равно у нас никаких условий, ни лаборатории, ни… Да ничего нет.
– Я же говорю, – ухмыльнулся Саныч. – Ничего не получится, так корреспонденту и скажи.
– Правильно, – вмешался Лыков. – Правильно, ребята, лучше покушайте как следует, похлебка скоро поспеет, я вам с донышка зачерпну, с гущами.
Саныч поднялся из-за стола, потянулся, огляделся.
– Ты ведь комсомолец уже, – спросил и одновременно ответил Ковалец. – Должен понимать. Вот я всегда удивляюсь, откуда такая разболтанность, а? Семнадцать лет, Герой уже почти представленный, а все кривляешься! Разве так можно?
Тут Ковалец перешел на проникновенный тон, вроде как старший товарищ поучает бестолковую молодежь, это даже мне не понравилось, я уж думал, что сейчас Саныч взорвется, Ковалец ведь нарочно про Героя все время вспоминает – позлить…
Саныч удержался.
– Вот представят – и поговорим, – улыбнулся он. – А сейчас жрать охота, похлебку охота…
– Обед пропускать невозможно, – Лыков тоже улыбнулся. – А ты, Лешик, не сердись, ты беги быстренько, скажи, чтобы корреспондент тоже сюда шел, видел я его, позвоночник сквозь живот просвечивает, шишкой зашибить можно.
Ковалец немного остолбенел, молчал несколько секунд, затем раскрыл рот, чтобы начать возражать, Лыков заметил это и снова стал протирать руки о фуфайку…
Вдруг Саныч сунул котелок с недоеденной кашей мне, вытер губы рукавом и быстро пошагал в сторону штабной землянки. Я огляделся. Глебов, кажется, его шапка, ну, все понятно.
– А ты чего сидишь?! – Ковалец уставился на меня. – Дуй тоже.
– А мне-то зачем?
– Затем. Поспешай.
Ковалец попытался подтолкнуть меня в спину, я увернулся. Лыков недовольно брякнул посудой и скрылся в земле.
Я неторопливо направился к штабу.
Интересно, с чем в этот раз корреспондент пожаловал? С пленочной камерой, или с пластинами? С пленочной, наверное, так на самолете удобнее. А может вообще с кинокамерой, кажется, к соседям такой уже прилетал, снимал партизан на отдыхе для боевого журнала. Я с кинокамерой не знаком вообще, только
с основными принципами, а интересно было бы попробовать. Снять про нас фильм, ну, что мы делаем на протяжении дня. Или рейд снять, или как мост подрываем. В рейд я еще не ходил, а мост это здорово, правда, я мост издалека видел, но все равно, впечатляет. Особенно, как земля дрожит.Я начал придумывать, как бы это хорошо получилось, для будущего, чтобы потом люди посмотрели, как мы тут живем, как воюем, да и самим интересно было бы – взглянуть на себя лет через двадцать, в шестьдесят втором, в шестьдесят втором у всех, наверное, велосипеды будут и приемники в каждом доме, переносные приемники…
Корреспондент под елкой. В этот раз прислали не очень, мелкий какой-то попался, лет, наверное, восемнадцать, щуплый, хорошо хоть не в очках, хотя под глазами круги, что они точно как очки, рядом с ним Саныч казался богатырем, такой доходяга, а уже корреспондент, Виктором зовут. Впрочем, может быть, он образование хорошее получил, статьи нужные пишет, это тоже надо, не всем с автоматами бегать, это и Саныч всегда говорит.
Глебов еще, я его сразу не заметил, а он тоже присутствовал, сидел под елкой на табуретке, курил, читал газету вроде бы, а на самом деле прислушивался.
Корреспондент стал задавать Санычу обычные вопросы, все по порядку, как полагается, сначала про детство, потом про то, как он убил генерала. Саныч уныло, почесываясь и похихикивая, в восьмой раз рассказывал про тот самый случай на дороге, со скучным видом привирая о том, как он выскочил с победным криком, как кинул гранату, затем вторую, как стал стрелять, отсекая мотоциклистов… а нет, мотоциклисты это в другой раз были, с пулеметчиками вместе, генерал и сам был огого, и без самокатчиков, с двух рук шмалял только так…
Виктор был явно неопытный, записывал подряд, много, подробно, не отсекая выдумки. Отчего Саныч постепенно разошелся и распустился, и принялся врать уже напропалую, не обращая внимания на покашливания Глебова. Я тоже не удержался, и стал сигналить – моргать, и двигать носом. Но увлеченный Саныч этого, само собой, не заметил.
– Он, значит, упал, прыгнул то есть в канаву, и оттуда как заорет по своему, по фашистски… Я, кстати, вчера тоже фашиста одного привел, конечно, не полковник, но тоже важный. Сволочь, фельдкурьер, перевозил секретный пакет на станцию …
Сначала я не понял – это он про кого, но потом догадался, что это он про вчерашнего Пашу, это он его в спецкурьеры переделал.
Командир закашлялся уже громко, Саныч опомнился и притормозил.
– То есть, мы этот пакет командиру притащили, а он его уже дальше переправил. А сумку мы его, конечно, сожрать заставили.
– Сожрать? – очнулся корреспондент.
– А как же? Это у нас завсегда, традиция. Как поймаем полицая, так сразу заставляем его жрать что-нибудь. Ремень собственный, или сапог, или шапку.
– Зачем? – Виктор подправил карандаш ногтем.
– Как зачем? Чтобы в фашисты неповадно было ходить. А что ж мне ему, спасибо сказать, что он в полицаи записался? Сожрал сумку как миленький, и добавки еще попросил. Скажи, Мить?
Саныч повернулся ко мне.
– Так и есть, – подтвердил я. – Сожрал.
– Во как. Мы тут с фашистами не в шашки играем. Так я про генерала недорассказал. Вам ведь про генерала интересно?
– Да, конечно…
Было видно, что еще раз историю про генерала он слушаьб не хочет, но отказать герою нельзя. Глебов зашуршал газетой, но Саныч продолжал: