Обитель спящих
Шрифт:
Дракон замолчал, на этот раз явно чего-то ожидая от своего слушателя, и Конан, посмеиваясь про себя его детскому тщеславию, спросил:
— И у кого же обычно оставался самый большой клубок?
— У меня, — с гордостью ответил дракон. — Потому меня и прозвали — Аридоси. А настоящее мое имя было Голубая Жемчужина, Сияющая в Тонкой Щели Створок Устрицы — как оно звучит на самом деле, я тебе не скажу, не хочу. Но по имени меня называл только Император, и то, когда сильно сердился.
— Голубая Сияющая… тьфу, язык вывихнешь, — рассмеялся киммериец. — Уж лучше я буду звать тебя Аридо. И часто на тебя сердился Император?
— Не слишком. Не чаще раза в год, — ухмыльнулся дракон. — Не знаю, как сейчас, а до
Конан задумчиво слушал плавную, завораживающую, словно медлительные воды большой реки, речь дракона и вспоминал когда-то слышанную им от Юлдуза легенду об острове, где обитает маг-император, который ездит на драконе и живет тысячу лет. Уж не с родины ли его дракона приплывают в Кхитай раз в столетие таинственные корабли, о которых многие слышали, но никто не видел? Если так, то остров этот должен быть где-то еще восточнее Лемурийского архипелага.
— Странно, очень странно, клянусь Кромом! — пробормотал киммериец.
— Что тебе странно, смертный? — весело поинтересовался дракон.
— Как же так, ты помнишь, почему тебя прозвали Аридоси, помнишь драконьи состязания, помнишь вашего Императора, — перечислил Конан. — И при всем этом не помнишь, где находится твой остров?
Он полагал, что дракон рассердится и примется ворчать, брызжа огненной слюной, но вместо этого ящер лишь чуть склонил голову, немного умерив свой стремительный бег.
— Не помню, — сказал он со вздохом. — Совсем не помню. Но иногда всплывают картины, отрывочные и яркие, словно сны. Так бывает, если крепко расшибешься — а меня тогда ударило о берег даже слишком крепко! Волна была такой мощи, что я не смог ни выплыть, ни уйти на дно, меня протащило и швырнуло о камни, земля взорвалась огнем, вздыбившись, словно норовистый конь… Сам удар я помню. А вот откуда плыл — с востока или с запада, а может, с юга — не могу вспомнить. — Дракон вздохнул. — Помню только, что очень, очень-очень издалека, — заключил он.
Что ж, подумал Конан, по словам Юлдуза, тот остров тоже лежит где-то за кругами мира.
— Похоже, мне и впрямь суждено дойти до самого края земли, — пробормотал киммериец. Дракон, занятый своими воспоминаниями, никак не ответил на его слова — быть может, не расслышал.
Какое-то время они ехали молча, каждый занятый собственными мыслями. Вокруг сплошной зеленой стеной вставали джунгли, одинаковые на все стороны света, — как ориентировался в них дракон, не глядя на небо, не останавливаясь, оставалось загадкой. Иногда он делал большие петли, огибая овраг или хижины углежогов, но каждый раз неизменно возвращался к прежнему направлению. Об этом можно было судить по солнцу, внезапно выскочившему из-за деревьев к концу дня. Стволы редели, становились моложе и тоньше, неохватные сосны-гиганты, увитые плющом и лианами от самых корней, пропали вовсе. Меж стволов мелькнула синяя искра, и вскоре дракон со своим всадником оказался на берегу огромного озера.
— Здесь мы и заночуем, — предложил Аридо. — Тебе же нужно спать, правда? А я с наслаждением выкупаюсь. Надо же было нацеплять на себя столько грязи и сухой листвы за такое короткое время!
Солнце село, и в лесу быстро темнело. Вода в озере становилась белой, от него потянуло ветерком. Конан разжег костер и принялся сооружать себе ужин, а дракон, забравшись на дальний высокий обрыв, из которого, как клубки змей, торчали корни растущих над ним сосен, плюхнулся в озеро, подняв водяной
столб чуть ли не до неба. Он резвился, ловил себя за хвост, подныривал под огромные плоские листья и выскакивал с ними на голове, подражая уттарийским сановникам в их круглых соломенных шляпах с колокольцами. В этом огромном звере каким-то образом уживались старик и младенец, и было забавно наблюдать, как один сменяет в нем другого. Сейчас он был воплощением радости бытия, но Конан хорошо помнил, как ловко этот «малыш» расправляется с галерами. Все-таки это был дракон, а дракон опасен даже в самом благодушном настроении.Наконец, вволю наплескавшись и распугав всю рыбу на несколько дней вперед, дракон вылез на берег, встряхиваясь, как собака. С его чешуи вода не стекала, а скатывалась крупными круглыми каплями, как скатывается она с жирного оперения утки, оставляя птицу сухой. Конан сидел, свесив с коленей перепачканные в золе руки — жалея запасы, он выловил в тростнике забившегося туда с перепугу огромного карпа и испек на угольях.
— Большое озеро, — сказал Конан, глядя на необъятную бледно-синюю даль. Озеро и в самом деле было большим, дальний его берег с темнеющим лесом был едва виден. — Где это мы?
— Это озеро Дунтинху, — пояснил дракон. — Вон там, — он мотнул головой на север, — в него по краю впадает Чандзян, самая большая река Кхитая. Завтра мы пойдем по ней вверх, она выведет нас к Семиречью — семи ущельям в южных отрогах Ги Me Ля, по которым текут в долины семь рек Кхитая, Уттары и Камбуи. Там же делает большую петлю Бхарама, река Вендии. Ее долиной мы спустимся к морю, а там уже до Ланки будет не больше дня пути.
По сведениям Конана, озеро Дунтинху, Большая-Вода-В-Сердце-Страны, лежало в трех днях пути от побережья. Он покосился на дракона: этот скакун и впрямь быстро перемещался и по воде, и по суше! Глядишь, к исходу третьего дня они и в самом деле будут в Вендии!
Дракон меж тем зевнул во всю пасть, потянулся, дергая лапами, и улегся, свернувшись в клубочек. Конан доел свою рыбу и тоже лег.
Утром, едва рассвело, Аридо уже нетерпеливо тормошил его: известно ведь, что для бодрствующего ночь вдесятеро длиннее. К тому же, забыв на своем острове, что такое настоящий лес, дракон немного опьянел от ночных запахов и шорохов и с утра пребывал в веселом, чтобы не сказать буйном, настроении.
Поев, Конан вновь взгромоздился на своего «коня» и вновь, как и вчера, мимо него понеслась стена деревьев. Вскоре дракон вышел к большой реке, стремительно несшейся в узкой долине, и направился вверх по течению.
Когда солнце перевалило за полдень, местность начала постепенно подниматься. На короткий отдых они остановились уже в настоящем горном ущелье с узкой полоской зелени вдоль реки и отвесными бурыми скалистыми склонами. Дальнейшее продвижение по берегу было почти невозможно, и дракон поплыл вверх по течению. Чтобы не заморозить Конана в быстром горном потоке, он держал шею высоко над водой, но все же к вечеру Конан был мокрым с ног до головы от брызг и мелкой водяной пыли.
Заночевали они над большим водопадом, на гребне утеса. Вверх пришлось карабкаться козьей тропой, и к концу подъема оба путешественника изрядно устали, выпачкались и исцарапались. Добравшись наконец до вершины, дракон в изнеможении повалился на землю.
— Я же не ящерица, — простонал он, разглядывая израненные подушечки лап — на них чешуя была тонкой, гибкой и мелкой, как у рыбы. — Я не умею карабкаться по скалам, они меня не выдерживают!
— Живы — и ладно, — проворчал Конан. Подъем измотал и его. — Не хнычь, не то я вспомню Раину.
Аридо обиженно засопел, но жаловаться перестал. Не успело сесть солнце, как он уже, забыв об обиде, слазил в какие-то щели и приволок груду бурелома, нанесенного водой и застрявшего в скалах. Сучья были сырыми, но дракон все равно исхитрился поджечь их.