О любви и страсти
Шрифт:
Затем наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием. Марк опустился рядом с ней, их тела все еще соприкасались, влажные и горячие.
Они лежали молча несколько минут, слушая, как их сердца постепенно возвращаются к нормальному ритму. Вечер окончательно вступил в свои права, и аудитория погрузилась в почти полную темноту.
"Так вот каков ответ," - наконец прошептала Анна, проводя рукой по его груди.
"На какой вопрос?" - он повернулся к ней, и в полумраке увидел ее улыбку.
"На все вопросы," - она закрыла глаза. "Но теперь появились новые."
Терминал B
Зал
Он, Артур Лебедев, был бизнесменом, отполированным до блеска, как дорогой ботинок. Костюм безупречного кроя, портфель из кожи крокодила, взгляд, привыкший к цифрам и сделкам. Он летел в Ригу на переговоры, от которых зависела судьба многомиллионного контракта. Отмена рейса была катастрофой, но он не позволял себе проявлять эмоции. Он был машиной, настроенной на успех.
Она, Эмилия Романова, была художницей. В ее волосах запутались пряди, на пальцах – следы красок, в глазах – тень разочарования. Ее выставка в Каунасе провалилась. Критики разнесли ее работы в пух и прах, а зрители прошли мимо, не заметив ее попыток запечатлеть на холсте хрупкость и красоту мира. Она возвращалась домой, разбитая и опустошенная.
Они сидели напротив друг друга, избегая зрительного контакта. Но тишина давила, и Артур, нарушив протокол, первым заговорил.
– Странное место, чтобы застрять, – сказал он, его голос звучал сухо и отстраненно.
Эмилия подняла на него глаза. В них не было ни враждебности, ни интереса – лишь усталость.
– Зато тихо. – ответила она, ее голос был тихим и мелодичным.
"Давайте сыграем в игру", — его голос прозвучал неожиданно громко в почти пустом зале. — "До шести утра — только правда. На любой вопрос".
Она медленно повернулась, изучая его лицо. "Полную правду? Без купюр?"
"Именно. Как перед смертью.".
"Страшная игра", — она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались морщинки. — "Но я согласна. При условии, что вы начнете первым".
"Моя жена спит с моим лучшим другом", — сказал он спустя пару минут, глядя на свои начищенные туфли. — "Я знаю об этом уже полгода. И знаете, что самое ужасное? Меня это почти не злит. Я чувствую... облегчение. Теперь у меня есть оправдание для собственной холодности".
Она слушала, обхватив колени руками. "А я сегодня услышала, как галерист сказал коллекционеру: "Её работы хороши для гостиной, но не для истории искусства". Она провела пальцем по краю папки с эскизами. "Я семь лет училась, бегала по выставкам, а оказалось, что создаю просто милые картинки".
К полуночи темы стали глубже, как тени за окном.
"Что вы чувствуете, когда видите действительно красивое тело?" — её вопрос повис в воздухе.
Он задумался, перебирая в руках галстук. "Это сложное чувство. Сначала — чисто эстетическое восхищение. Потом — зависть. Зависть к человеку, который может к нему прикоснуться без мыслей о последствиях. И потом... злость. Злость, что я должен делать вид, будто не замечаю этой красоты. Что общество требует от меня притворяться".
"А вы никогда
не представляли, как подходите к незнакомцу и просто... говорите то, что думаете?""Каждый день. С каждой красивой женщиной в лифте, с каждой секретаршей в офисе... Но вместо этого я просто улыбаюсь и киваю".
В три часа ночи тьма стала их сообщником.
"Я иногда трогаю себя, глядя на фотографии людей из соцсетей", — призналась она так тихо, что он едва расслышал. — "Не из-за вожделения. Мне интересно, какими они бывают без фильтров, без улыбок для камеры. Я представляю, как они выглядят утром, как улыбаются, как смеются, как морщатся от боли и плачут... Мне кажется, так я узнаю их настоящих".
Он долго молчал. "А я плачу проституткам, чтобы они просто... слушали. Слушали, как я рассказываю о своих провалах. О том, как чуть не провалил первую крупную сделку. Как до сих пор боюсь отца, хотя он умер пять лет назад. Жене это неинтересно — ей нужны только успехи".
В пять утра она задала самый опасный вопрос.
"Опишите, как бы вы меня соблазняли, если бы у нас была такая возможность. Подробно. Не пропуская ничего".
Он глубоко вздохнул. "Я бы начал с малого. С того, что попросил бы тебя снять туфли. Я хотел бы видеть, как ты двигаешь босыми ногами по холодному полу. Потом... потом я бы подошел сзади, когда ты смотришь в окно. Не прикоснулся бы — просто стоял рядом. Чувствовал твое тепло".
"А дальше?" — её голос дрогнул.
"Дальше я бы попросил тебя рассказать, где у тебя самые чувствительные места. И не те, о которых все думают. Может, участок кожи за ухом. Или внутренняя сторона запястья. Я бы слушал, как меняется твое дыхание, когда ты об этом говоришь".
Рассвет наступал неумолимо. Первые лучи солнца зажигали пыль в воздухе.
"Наш рейс", — сказала она, глядя на табло.
Они стояли у выхода, разделенные сантиметрами, которые казались пропастью.
"Что будем делать?" — в её глазах читалась надежда и страх.
"Я не знаю", — он смотрел на её руки, которые так выразительно жестикулировали всю ночь.
"Ночью мы могли быть кем угодно", — прошептал он. — "А утром... утром я снова стану тем, кто летит на важные переговоры. А ты — художницей, которая возвращается домой".
Она кивнула. "Может, вы правы. Некоторые вещи должны оставаться в темноте".
Он протянул руку, и их пальцы сплелись на мгновение — не как у влюбленных, а как у двух людей, которые случайно увидели души друг друга.
Они заняли свои места — он в бизнес-классе, она в экономе. Когда стюардесса предложила напитки, он заказал то же, что и она — чай с мятой. Через иллюминатор было видно, как их самолет оставляет позади город, где они были всего лишь двумя незнакомцами, нашедшими друг друга в ночи.
Самолёт шёл на посадку, и он ловил себя на том, что ищет её глаза в проходе между креслами. Всю дорогу, два часа полёта, он вспоминал её лицо в полумраке аэропорта, её голос, который казался ему единственной правдой в мире компромиссов.
Она сидела у окна и смотрела на облака. В руках она держала салфетку, на которой ночью нарисовала схематичный план зала ожидания. Каждая линия напоминала о том, как их голоса сплетались в темноте, создавая невидимую связь, которая теперь казалась такой хрупкой.