Нутро любого человека
Шрифт:
1938 Пятница, 7 января
Вчера мы с Фрейей поженились в ратуше Челси. Присутствовали: жених и невеста, мама, Энкарнасьон, отец Фрейи, Джордж, и ее брат, Робин. Потом мы прошлись по улице в «Восемь колоколов» и немного выпили. Все прошло без особого шума, но счастье наше было полным. Мама, правда, была подавлена; говорит, что Фрейя ей очень нравится, однако, прибавляет она, «такого человека, как Лотти, в один день не забудешь». Я напомнил ей, что мы с Лотти расстались восемь месяцев назад. «А мне кажется, что это было только вчера», – упорствует мама.
Потом все разошлись восвояси, а мы с Фрейей отправились на Дрейкотт-авеню. Пообедали, прогулялись по парку Баттерси – замерзли – вернулись домой, читали, слушали граммофон, потом поужинали.
– Я так счастлив, – сказал я ей, когда мы лежали, обнявшись, в постели, – что, кажется, вот-вот взорвусь.
– Бум! – ответила она. – Молодых новобрачных одновременно разрывает на части в их квартире
Четверг, 17 марта
Снова возвращаюсь к дневнику, чтобы записать, что (а) я закончил третью главу «Лета в Сен-Жан», и (б) сегодня утром Фрейя объявила, что беременна. Мы с ней говорили о том, чтобы постараться завести ребенка, но я не думал, что это случится так скоро. И разумеется, эта новость навела меня на мысли о Лайонеле, с которым я виделся в этом году всего один раз. Няня привезла его в нориджский отель (где я на день снял номер), и я провел несколько часов, пытаясь играть с ним, как-то его развлечь. Он отнесся ко мне с подозрением и все время жался к няне. Очень огорчительный опыт. Бедный Лайонел – неужели ему предстоит стать самой большой из жертв нашего безлюбого брака? Мне почему-то кажется, что ребенка, который родится у нас с Фрейей, ждет участь гораздо лучшая. Одно ясно: нам необходимо подыскать другую квартиру.
[Апрель]
Может ли существовать весна мерзее той, что мы получили в этом году? Холод и дождь – дождь и холод. Уоллас смог раздобыть для меня контракт с «Санди рефери»: десять статей, 500 фунтов. Со времен Испании мои акции и моя ставка полезли вверх, что приятно.
Фрейя чувствует себя хорошо, никакой заслуживающей упоминания тошноты по утрам. На прошлой неделе – еще один день с Лайонелом. Это становится подобием ритуала. Я снимаю на день номер – на нейтральной территории – и Лайонела с няней привозит из Торпа такси. Мы проводим вместе какое-то время, пока не становится очевидно, что он устал или заскучал – или и то, и другое.
Вчера – приятный ужин с Тервиллом Стивензом. Тервилл говорил о своей уверенности в том, что война неизбежна – такая же была у него в 1936-м, перед Испанией. А из Каталонии новости приходят плохие – войска Франко продвигаются быстро, каждый день. Боже мой, Испания. Все это похоже на безумный сон. И что мне делать с Миро Фаустина Передеса? Я стараюсь не думать о предупреждениях Тервилла насчет предстоящей войны с Германией. По-моему, мы нашли в Баттерси дом, который нам как раз по средствам.
[Июль–август]
Мелвилл-роуд, 32, Баттерси. Мы переехали в июле и провели лето, приводя дом в порядок. Грустно было прощаться с Дрейкотт-авеню, но Мелвилл-роуд нравится нам обоим. «Ты не думаешь, что ее назвали в честь Германа Мелвилла?» – спросила Фрейя. «Просто уверен, – ответил я, – и можно ли подыскать лучшее жилье для собрата-писателя?». Мелвилл-роуд это изогнутая линия трехэтажных, красного кирпича, викторианских домов, стоящих вплотную один к другому. Перед каждым – маленький палисадник или засыпанная гравием площадка, а на задах – длинный узенький садик, отгороженный от садиков идущей параллельно Бриджуотер-стрит. На первом этаже у нас гостиная, столовая и кухня, на втором – две спальни и ванная комната, а на чердаке – еще одна комнатка со слуховым окном. Я преобразовал ее в уставленную книгами келью, каковая будет служить мне кабинетом. Из ее окна видны трубы электростанции на Лотс-роуд по другую сторону Темзы.
Вчера гуляли по парку и наблюдали за экскаваторами, рывшими линию окопов. Отовсюду веет войной, которая, похоже, придет с воздуха – даже сюда, в мирный Баттерси. Фрейя теперь толстая, неудобная: ребенок ожидается в октябре.
Среда, 31 августа
У Гитлера под ружьем миллион человек, так сказано в «Нью кроникл». Я тем временем пишу для литературного приложения к «Таймс» рецензию на посредственную книгу о Китсе. Сухое, жаркое лето, почти полностью посвященное тяжким трудам и приятной домашней жизни. Соски Фрейи приобрели оттенок шоколада «Борнвилл». Мы оклеили вторую спальню канареечно-желтыми обоями: для «малыша», как мы его называем – его или ее. Из суеверия мы стараемся пола не упоминать: говорим, что нам все равно, однако я, после Лайонела, очень хочу, чтобы родилась девочка. Фрейя, по-моему, хочет мальчика.
А я провел еще один странный, утомительный день с Лайонелом. Он капризничает и ноет – «красная потница», сказала няня. Ну и я раздел его догола, чтобы он поиграл в номере, – к вящему ужасу няни. «Мне придется сообщить об этом леди Летиции, мистер Маунтстюарт». «На здоровье», – ответил я. Лотти я не видел со времени развода – занятно, насколько быстро твоя прежняя жизнь, или жизнь, которую ты покинул, отделяется от тебя. Теперь Лайонел – единственное, что нас связывает. Время от времени я смачивал фланельку холодной водой, выжимал и прикладывал к самой приметной сыпи на его бедрах или засовывал под мышки, и на минуту-другую он успокаивался и вроде бы даже посматривал на меня с благодарностью. «Спасибо, папа, – говорил он. – Так мне лучше». Рождение нашего малыша близится и одновременно во мне нарастает чувство вины. Возвращаясь поездом в Лондон, я плакал, – что со мной случается редко, – впрочем, никто не способен
так быстро заставить меня прослезиться, как Лайонел. Что еще я могу для него сделать? И во что обратится все это, когда появится «малыш»? У Гитлера миллион человек под ружьем, согласно «Нью кроникл» – вижу, впрочем, что это я уже записал.[Суббота, 1 октября]
Если честно, я более чем понимаю облегчение, которое люди испытывают в связи с Мюнхеном[105]. Наш ребенок может появиться на свет теперь уже в любой день, и хотя – в политическом, интеллектуальном смысле – я порицаю нашу трусливую уступку и отчаянно жалею чехов, я говорю себе, что уж конечно лучше жить в мире, чем воевать из-за незначительной, спорной части далекой маленькой страны. Вспомните, в Испании я видел войну вблизи, со всей ее абсурдностью и жестоким хаосом, и потому знаю, что война должна быть абсолютным, последним, конечным средством. А жестокая правда состоит в том, что Судетский вопрос никогда не был причиной, достаточной для того, чтобы страны Европы вцепились друг дружке в глотку. Так что же, выходит ты тоже принадлежишь к нынешним миротворцам? Нет: я вижу, какую угрозу представляют эти безумцы, но знаю также, что хочу, как и весь остальной мир, спокойно прожить свою жизнь. Гитлер войны не желает – ему нужна военная добыча, потому-то он так изворотлив и, похоже, движется от одного успеха к другому. Военная добыча без войны. Возможно, Чемберлен понял это, и пошел на последнюю уступку, разумно выторговав за нее мир. Прогуливаясь по Баттерси, я едва ли не осязаемо ощущаю, насколько легче стало у людей на душе, – из пабов доносится смех, женщины болтают на углах улиц, почтальон посвистывает, обходя свой участок. Эти клише о чем-то да говорят: мы подошли к самому краю и нас оттянули от него назад. Окопы засыпаны, противогазы вернулись на правительственные склады. Я уверен, мой немецкий аналог – тридцати с лишним лет писатель с женой, ожидающей ребенка, – не может испытывать чувства, отличные от моих, не может желать, чтобы у него на глазах бомбили его города, чтобы война опустошала его континент. Разве это лишено здравого смысла? Но тут я напоминаю себе: а много ли здравого смысла ты видел в Испании?
Звонит Тервилл и чуть ли не плачет, говоря о позоре и предательстве, о том, что Чемберлен и Даладье [премьер-министр Франции] отдали слишком многое, что Гитлер еще потребует большего. Прав ли он? Я сижу в моем домике, внезапная летняя гроза бушует снаружи, и молюсь, чтобы он ошибся.
Этим вечером по радио выступал Оливер Ли, предрекший смерть и разрушение, если мы не остановим Гитлера немедленно. Но мы же его остановили, разве не так? Слушая Ли, я поймал себя на том, что думаю о Лэнд, и как это само собой случается с человеком, представляю себе другую жизнь, которую мог бы вести, согласись она выйти за меня. Пустые, бессмысленные грезы. Я бы тогда так и не встретил Фрейю. Возможно, Лэнд оказала мне самую большую, какую только могла оказать, услугу.
Прогуливался нынче вечером, куря сигарету, по нашему садику. На прошлой неделе я посадил на самой дальней от дома клумбе клен. Саженец с меня ростом и может, по моим сведениям, вымахать в высоту до сорока футов. То есть, лет через тридцать, я, если еще буду жив, смогу прийти сюда и увидеть это дерево в его зрелом возрасте. Однако мысль об этом угнетает меня: через тридцать лет мне будет за шестьдесят, а я понимаю, что число подобных проекций на будущее, которые столь бездумно делает человек, начинает уже сокращаться. Допустим, я сказал бы: лет через сорок. Уже перебор. Через пятьдесят? К тому времени я, скорее всего, помру. Шестьдесят? Мертв и закопан, это уж точно. Слава Богу, я хоть не дуб посадил. Не в этом ли и состоит хорошее определение перелома лет? Он наступает в тот миг, когда ты понимаешь – вполне рационально, без особых эмоций, – что не в таком уж и далеком будущем мир останется без тебя: деревья, которые ты посадил, так и будут расти, но ты их уже не увидишь.
Пятница, 14 октября
У нас девочка. Родилась сегодня в 8 утра. Мне позвонили из больницы, и я сразу помчал туда. Фрейя измучена, подглазья темные. Мне вынесли малышку, я подержал ее на руках, маленькую всю красную злючку, – тонкие ручонки молотят по воздуху, пока она вопит, надрывая легкие. Мы назовем ее Стеллой – наша собственная звезда. Добро пожаловать в мир, Стелла Маунтстюарт.
1939 Суббота, 14 января
Скорбное письмо от Тесс Скабиус – адресовано мне, с пометкой «Лично и конфиденциально». Она рассказывает в нем историю бесконечных измен Питера, пишет об ужасном неблагополучии, которое те создают в семье. Просит меня о помощи: «Выходя за него, я не подозревала, что он способен на это, да и ты бы, я знаю, никогда не подумал, что он может так себя повести. Помимо лондонских потаскушек он завел еще женщину в Марло. Питер по-прежнему считает тебя самым близким своим другом. Он обожает и уважает тебя. Логан, я не могу просить, чтобы ты заставил Питера вновь полюбить меня так, как он любил когда-то, но умоляю тебя, кто-то должен попросить его прекратить эти постыдные похождения. Я дошла до последней черты, я знаю, в деревне каждому известно о том, что происходит. Разве не может он быть джентльменом настолько, чтобы избавить меня и детей от этого жестокого унижения?». И так далее, и так далее. Бедная Тесс.