Нуониэль. Книга 1
Шрифт:
— Уж не судите строго, — продолжал Мот, заметив, что рыцарь расстроился. — Мы народ глупый. Слов мудрёных не разумеем. Кто тут родственники, кто нет — сказать затрудняемся. Но если поглядеть прямо…
— Прямо!? — удивился Ломпатри.
— Да, прямо! — обрадовался Мот, увидев, что может рассказать рыцарю всё, как есть. — Вот дочь у меня Унди. Но вот Чурая — это моя нестера: ребёнок Кера. Он ведь на моей сестрице Сияне женат. А Чурая она не такая как Унди, нет! Совсем тихая девочка. Тише воды ходит, добрая, голосок тоненький. А Унди совсем иная — за ней глаз нужен от зари до зари. И вечно уйдёт с холма по волоку; ищи потом до полуночи. И всё с Атеем норовит в охоту пойти. А как её отговоришь? Сама от горшка два вершка, а уже на промысел рвётся. А сам Атей, он ведь как, тоже вроде как этот «родственник», по-вашему. Только уж как называть его не знаю, но если хотите, то пусть родственником и будет. Он ведь Всенежин брат. Всенежу тоже украли. Она из них самая старшая будет. Красавица, какой свет не видывал. Мать её была баба-бабой! Миловидная, как господа сказали бы, но ничего такого. Да и отец её с лица был грубоват. А на Всенежу посмотришь — и на мать похожа, и на отца.
Тут Мот задумался. Думал он долго, но так ничего и не смог придумать. Но даже если бы он и озвучил родственную связь, которая получилась между похищенным Вендом и Атеем, то роли это бы не сыграло: захмелевший Ломпатри смотрел на него осоловелыми глазами. Мот глянул на своих друзей. Все они сидели молча, уставившись на костёр. Тут в лагерь вернулся Вандегриф. Он сел на свой деревянный стул со спинкой и удивлённо посмотрел на Ломпатри: его благородный спутник сильно захмелел.
— Господин Вандегриф, — шёпотом позвал своего друга Ломпатри. — Я ничего не понял.
Черноволосый рыцарь даже не хотел начинать объяснения. Ему уже давно стало ясно, что Ломпатри будет сложно понять и принять за правду то, что и у простолюдинов есть родословные. Вандегриф хлопнул своего друга по колену и заговорил:
— А что же вы, господин Ломпатри, всё никак не возьмёте в жёны какую-нибудь знатную красавицу?
— Бросьте, Вандегриф! Зачем вы спрашиваете? Наверняка вы знаете всю эту историю.
— Я знаю, а вот ваши ополченцы, — он нарочито подчеркнул это слово, — не знают.
— Будь вы неладны, господин Вандегриф, — сказал Ломпатри, полный хмельного смущения. — Я был женат.
— Бедное создание! — вставил вдруг Закич. — Кто же эта несчастная, которой довелось терпеть тебя денно и нощно?
— Терпеть ей было суждено недолго. Бедная моя Илиана!
— Ах, вот кого ты поминаешь почём зря! — заметил Закич.
Взгляд рыцаря неожиданно прояснился. Пелена хмеля на мгновение сошла, а глаза блеснули светом. То ли блеском накатившей слезы, то ли сиянием приятных воспоминаний.
— Она была молода, — продолжил Ломпатри. — Гораздо моложе меня. И когда я встретил её, я ни разу не подумал о выгоде этого союза. Я не подумал о расширении своих земель или о дивном счастье, которое имеют все, у кого жена на колено моложе. Единственное, что пронеслось в моей голове, когда я взглянул на Илиану: я хочу, чтобы мои дети росли похожими на неё.
Рыцарь вздохнул и поправил лисью шкуру, спавшую с плеча.
— Наша провинция славится богатыми охотничьими угодьями, — снова заговорил Ломпатри мечтательным голосом, полным тепла былых воспоминаний. — Я не разрешаю охотиться на крупного зверя, но на мелочь — ходи хоть каждый день. Я и сам порой выезжал. Жаль, не так часто, как хотелось бы. Знал бы по молодости, что так коротка жизнь, чаще бы махал рукой на всякие дела и отправлялся бы в леса с дружной компанией и любимыми моими псами. А в тот раз мы на волка пошли. Воська не даст соврать. И вот Илиана как чувствовала, что я хочу её с собой взять. Так и стала напрашиваться. Возьмите, говорит, меня с вами, господин рыцарь; я мешаться не буду. И ведь как знала, что я сам не предложу, а коль попросит — возьму. Выехали мы утром, когда лес подёрнут туманом. На ней зелёное платье и лисьи шкуры, вот как эти, — и Ломпатри хлопнул себя по плечу. — Верхом сидела
по-дамски: на одну сторону ноги. Благо, сёдла имелись тогда такие. А я смотрю, моя Илиана вперёд глядит, ан нет да нет, на соколиного мастера да и обернётся. Мастер отправил сокола в небо, а как обратно тот лететь начал, моя Илиана к мастеру подходит, забирает рукавицу, клобук и выходит вперёд нас. Все дыхание затаили, а моя Илиана руку вытягивает, вот так, и с небес на эту тонкую руку в грубой рукавице опускается охотничий ястреб. И сколько грации в этой руке! Сколько красоты в моей Илиане! Но именно этот момент, когда птица села ей на руку, я запомнил ярче всего. Как жаль, что следующая зима выдалась столь суровой. Даже в замке, где камины и очаги горели постоянно, ветер и сырость ощущались так ясно, будто сидишь в землянке. Моя Илиана уже носила первенца, но этот ветер с моря. Это всё ненавистный ветер! Острый морской ветер. Потом траурная процессия с длинными чёрными флагами. И скорбь. И она, и не родившийся младенец… Затем началась война, и стало совсем не до семейных дел. Когда наступил мир, пришлось восстанавливать виноградники. Но важнее всего то, что после Илианы, у меня так и не появилось желания связывать себя брачными узами. А потом вот это болото, — он махнул рукою.Вандегриф понял, что рыцарь имел ввиду свою кочевую жизнь в изгнании.
— Когда вернётесь в Атарию, король Хорад подыщет вам прекрасную партию, — подбодрил его Вандегриф.
— Но сначала я женю вас, как и договаривались, — указывая пальцем вверх, сказал Ломпатри. — Что же до короля, то когда я был в почёте у его величества, он только и думал о том, как соединить мой дом и дом Фендира Дивания. Я лучше сам возьму в жёны одну из дочерей Монда, чем позволю господину Фендиру разгуливать по моим виноградникам, как по своим собственным.
— Ну, господин Ломпатри, скажем, дочь Монда вы всегда успеете в жёны взять, — заметил Вандегриф.
— Ха! — загоготал Ломпатри. — Чудесно сказано! Однако, как человек, собирающийся хлопотать о вашем счастье, я должен знать всё о ваших сердечных делах.
— Дорогой друг, я уже давно не думаю о брачных узах. В молодости я ходил влюблённым в одну купеческую дочь; прекрасную, златовласую девушку с хорошими манерами. Каково же было моё удивление, когда отец заявил, что жениться мне возможно будет только на благородной женщине. В тот момент в моём воображении нарисовалась худая, бледная особа, взращённая в глухом замке, где нет света, и кругом воняет плесенью. Да, да, мы, купеческие молодцы, так и представляли этих благородных девушек. Для нас они все слыли бледными поганками со слабым здоровьем, вечно жалующиеся на погоду и нехватку нарядов для балов. Я рвал и метал, узнав о том, что наше юношеское счастье обречено. Но в глубине души я всё понимал. Понимал, какой чести удостоился мой отец. То, что судьба подарила нам, нельзя уничтожать. Поэтому, я уехал в наш новый надел и разорвал все связи с прошлым. Потом до меня дошли слухи, что моя златовласка вышла замуж, рожает детей и толстеет, сидя на сундуках своего муженька и на приданом папаши.
— Трагично, — сочувственно произнёс Ломпатри.
— Не столь трагично, как у вас, господин рыцарь, — ответил ему Вандегриф, а потом обратился к Воське:
— Воська, ты живёшь на свете дольше всех нас. Что ты думаешь обо всём этом?
— Ох, господин рыцарь, я всего лишь старый человек, который старается сделать так, чтобы всё было в порядке, — ответил Воська, который то и дело подливал себе в кружку браги из кожаного бурдюка.
— Не юли, Воська, — поддержал Вандегрифа Ломпатри, — я знаю тебя всю жизнь, а ты ни разу не говорил со мною о женщинах.
— Так разве дел мало — болтать о праздном? — спросил слуга.
— Костёр, ночь, кругом бандиты и дикие звери, нам недолго осталось, мой старый друг. Когда как ни сейчас рассказать о самом сокровенном?
— Ох, господин Ломпатри, — начал Воська, — это сталось так давно, что и припоминается с трудом. Лет пятнадцать мне было али и того меньше. Звали ту пигалицу Кириной. Была эта Кирина рыжая, кудрявая, и бешенная, как корова весной на первом выпасе. Её так все Савраской и кликали. И ходил я за нею днями и ночами. Дни напролёт сох по ней. Всё, что ни скажет, всё делал. Хочет цветов полевых — Воська уже бежит, несёт. Возжелает сластей — Воська в город два дня пути в один конец собирается, у отца соболя просит на обмен. А потом Воська воротись из города, а она уже другому куры строит. Ждал я, ждал ейной милости, да токмо и дождался, что пообещалась она за хлопца с другой деревни выйти. Понял я тогда, что это непорядок. Негодно так жить, чтобы всё делать, а тебе в ответ кукиш с маслом. Не выходит так в жизни, чтобы человеческое сердце на всё соглашалось, во всём чтоб человек уступал, всё делал на совесть и по доброте душевной, а его за это как поганую псину из хаты прогнали бы. Махнул я на всё рукою и пошёл прочь. А как в Айну очутился, так сразу и поступил в замок на службу. Старый господин меня быстро определил в услужение к своему сыну господину Ломпатри. С тех пор, если и вспоминаю о былом, то только с улыбкой. Ведь негоже, когда ты всё для человека делаешь, а тебя, с позволения сказать, по лицу бьют.
— А как же ты, коневод? — спросил Вандегриф у Закича, желая быстро перевести разговор с Воськи и его неудачных сравнений. — Раз пошёл у нас такой разговор задушевный, то и ты рассказывай.
— Мне и хвастаться нечем, — ответил Закич.
— Так не пойдёт, Закич, — прикрикнул на него захмелевший ещё больше Ломпатри. — Тебе не отмолчаться! Уверен, что у такого пройдохи как ты история будет почище любой кабацкой байки.
— Готов поспорить, что ты несемейный, — предположил Вандегриф.
— Он тот ещё кутила, — махнув рукою, сказал Ломпатри, — Его под венец вести — всем миром тащить придётся: упираться будет руками и ногами.
— Это воробей стреляный, — сказал опытный Навой. — Навидались таких на войне.
— Хватит! — остановил их Закич, не выдержавший потока обидных догадок. — Женатый я.
Заявления коневода всех удивило. Немолодой, но и не старый Закич всегда походил на одинокую птицу, жаждущую приключений.
— И что же тебя заставило совершить столь невероятный подвиг? — спросил Навой, рассмешив всю компанию.