Нун
Шрифт:
Коллинз осторожно протянул руку и потрогал его кончиком пальца – вовсе не хотелось получить ожог. Но медальон был не обжигающим, а просто теплым, точно живым. Он испускал ровное, приятное тепло, и Том взял его в ладони уже без страха. И тут же почувствовал невероятное блаженство. Оно было таким сильным, что походило на оргазм. Но вот первая острая волна схлынула, и Том ощутил согревающее спокойствие, словно бы кто-то восполнил его почти забытую утрату. Точно ему вернули что-то, чего он лишился когда-то очень давно, так давно, что и сам не помнил.
Даже не задумываясь о том, что делает, Том оторвал шнурок от капюшона худи и продел его в медальон, а потом повесил себе на шею – под рубашку, под майку, прямо на обнаженную грудь.
Однако
– Патрик? – с удивлением просипел Том. – А где… где Райан?
– О, с Райаном полный порядок, – пропыхтел журналист и подхватил Тома покрепче под мышки. – Сейчас меня гораздо больше интересуешь ты, Том. Райан никто для нас.
– Для вас?
– Для нас, – непонятно поправил О Коннелл, хотя с чего бы Тому притворяться, что он не понял?
Так глупо попасться сразу во все расставленные ловушки.
Он даже не сопротивлялся, когда Патрик волок его во двор, пару раз стукнув о притолоку низкой двери, и уж тем более не сопротивлялся, когда тот рванул на нем рубашку и крепко притиснул ладонь к сердцу, задев одновременно и татуировку, и медальон.
– Патрик? – выдавив слабую улыбку, прошептал Том. – Уж в тебе-то я был уверен, что ты по девочкам…
– Замолчи, – шикнул О Коннел, и тут Том заметил, что уши у него заострились.
Где-то завыла собака, и Том сразу вспомнил свой сон – и тут же подумал, что оказался в его продолжении, что на самом деле всего лишь заснул в баре пьяный и теперь лежит головой на дубовой столешнице и пускает на нее пузыри слюны.
Потому что все в одночасье слишком изменилось. Бар стоял не так далеко от места раскопок, и, насколько Том помнил, там находилась реденькая рощица, но сейчас на ее место выбежал густой, мощный лес, которого здесь несколько столетий не бывало, и что-то пело в этом лесу голосом без слов, било в ладоши, свистело, аукало, плакало и хохотало. Том с ужасом увидел, как в вечернем тумане мелькает то огромное лицо с глазами как два изумруда и длинными серо-зелеными волосами, то сразу десятки кривляющихся рож, одни – с козлиными рогами, другие – чудища, заросшие шерстью, а третий просто кто-то маленький с белой бородой. А посмотрев в небо, где уже плыла блином луна, Том вообще готов был потерять сознание: в неверном свете виднелись очертания огромных быков, топтавшихся по кругу, а потом вдруг быки превратились в гигантские клоки шерсти, которые разлетелись по всему прозрачному темному небосводу.
– Ну же? – понукнул Патрик, вырывая из транса, хотя Том и не понимал, чего от него хотят. – Говори! Говори же! Вот проклятый друид! Проклятущий маг! Вспоминай же, пока я удерживаю печать, мне больно, мать твою!
И тут Том увидел, как по руке журналиста, все еще прижатой к его груди, под кожей бегут какие-то черные ручейки – змеятся, подобно веткам деревьев, повторяя очертания вен. Эти «змеи» явно причиняли страшные страдания: уши у Патрика стали совсем острыми, а глаза – совсем страшными, лицо исказилось от боли, он шипел, но руку не отпускал.
– Скажиии! – завопил он, переходя на жалкий скулеж. – Открой его! Тоооом!
– Аннун немед мессида манааанн! – выдохнул Том и снова поразился звучанию своего голоса, страшного и певучего. – Аннун немед!
Патрик как-то нелепо скрипнул и без чувств упал к его ногам. Смотреть на него было страшно – он напоминал почерневшую головешку.
Том и не смотрел.
Он даже переступил через него – О Коннел как-то резко перестал его интересовать.
Он смотрел
на зеленые вершины деревьев, подступивших к самому бару. Эти самые вершины вдруг согнулись и затрепетали под внезапно налетевшим ветром, заметались по фону с невероятной быстротой темнеющего неба – откуда ни возьмись наползали тучи, которые становились все больше, все чернее, так что сама земля засияла белесым призрачным светом на фоне темных небес, показалась серебряной. Сумрак расколола фиолетовая молния, потом еще одна и еще – быстрыми ослепительными зигзагами, а через несколько секунд грянул гром такой силы, что, казалось, маленькие дома поселка позади Тома обрушились все разом. Следующая молния попала прямиком в одно из деревьев, и оно загорелось.– Господь всемогущий, – потрясенно прошептал Коллинз, завороженно глядя вокруг. – Не может этого быть… Не может быть!
Однако дерево пылало, как самое прямое доказательство, пока с неба не обрушился ливень невероятной силы, который погасил пламя, но зато заволок все вокруг сплошной пеленой. И эту мрачную пелену по-прежнему рассекали молнии, словно кто-то большой периодически с яростью чиркал огромной спичкой. С треском обламывались сучья, листья несло потоком воды, обуглившаяся крона сиротливо чернела в сизом сумраке, и в окна бара заливались маленькие водопады …
Том стоял и впитывал бурю всем своим существом, чувствуя, как проникает в него что-то невыразимо древнее и родное, неизъяснимое. Он точно возвращался в колыбель, в родную стихию, в те времена, когда вещи и явления имели другие значения, другие имена. Вернулась магия мира, такого мертвого и пластмассового еще несколько мгновений назад…
Кто такой был этот Том Коллинз? И был ли он на самом деле? Его личность еще тлела, но почти истаяла под напором – нет, под коварным объятьем – другой личности, вечной и неизбывной. Том пока не был с ней знаком, но она заполняла его – каждую клетку, каждый волосок, будто каким-то сладким ядом, ядовитым счастьем, и он смеялся во все горло.
Сзади слышался какой-то грохот, уханье и голоса, визгливые, как у древних старух, но Тома они больше не пугали. Он не оборачивался, не дрожал, он стоял и с тихой улыбкой смотрел, как поднимаются в воздух камни неметона. И никаких раскопок не понадобилось, думал Том остатками человеческого разума. Каким же надо было быть глупцом, чтобы думать, что понадобятся кирки и лопаты.
Камни некоторое время кружились в воздухе, внося свою лепту в танец ветра, дождя, мечущейся сорванной листвы, но потом все стихло, и Том увидел грубую арку, сложенную из опустившихся друг на друга камней. Трискелион на груди накалился, но кожи не обжигал, а татуировка молчала, словно ее затушили навсегда.
Том улыбнулся и шагнул во врата.
Глава 8
Обернувшись, он моргнул – хотя и готов был к перемене пейзажа, все же исчезновение бара и поселка за спиной заставило спину покрыться мурашками.
Впереди лежали сумрачные холмы, освещенные зеленоватым, призрачным светом, и тянулись они по одной линии, насколько хватало глаз. За холмами в некоторых местах просматривалась серебряная гладь озера, сияющего, как инопланетное зеркало, но оно лежало далеко, очень далеко. В воздухе без всякой опоры плавали и кружились белые и розовые огоньки. Откуда-то доносилась музыка, словно кто-то нежно играл на свирели. Правда, иногда свирель фальшивила, и тогда ее звуки когтями царапали по ушам и по сердцу.
Прямо перед ним стоял большой каменный дом – очень старый, но добротный, как сейчас бы сказали, «с подражанием готике» – под крышей виднелись круглые слуховые окошки, готические витражные розы. Дом странным образом был окружен отдельным сиянием, словно его обливало специально для него низвергавшимся с неба винным закатным светом, каким-то лихорадочным, слегка безумным. Кроме того, был опоясан садом – старым и запущенным, где полно было покрытых мхом кочек и странных камней, в которые Коллинз почему-то вглядываться совсем не хотел.