Чтение онлайн

Дмитрий не просто изменился – он обрел спокойствие. Вернее, какое-то странное, глухое безразличие: не все ли равно, что происходит вокруг: насилуют ли женщин, убивают ли детей. Сам он по-прежнему воздерживался и от того, и от другого, но предсмертные вопли и безнадежные мольбы о помощи больше не задевали его, не будили желания вмешаться и защитить.

Дни похода складывались в месяцы, а Дмитрий не получил даже царапины – будто его заговорили от кипящей смолы, камней и стрел. Он кидался в самую гущу схватки, словно подсознательно искал смерти, которая положила бы конец всем кошмарам. Предупреждающий о грозящей опасности “комариный писк” исправно продолжал звучать,

но зачастую оказывался бесполезен – если стрелы тысячами взметаются в воздух, затмевая порою солнечный свет, возможно ли увернуться от всех до единой? Но, казалось, помимо панциря на нем был еще и незримый доспех, отводящий стрелы или пущенные из пращи свинцовые шарики. Все это доставалось другим. Его десяток свято верил, будто нового ун-баши хранят некие вышние силы, и в гуще боя старался держаться поближе, словно надеясь, что невидимый защитник их командира обережет всех, кто рядом. Воспользовавшись этим суеверием, Дмитрий превратил свой десяток в слаженный отряд, который мог сражаться, как единое многорукое существо, ощетинившееся сталью. Когда бой распадался на множество отдельных поединков, где каждый был уже сам за себя, его десяток, подобно римским легионерам, по-прежнему действовал сообща.

Дмитрий научился убивать и не думать, зачем, не искать никаких оправданий. В сече он стал чувствовать себя, как рыба в воде, причем с таким ощущением, словно ему всегда не хватало именно этого наполненного криками, стонами, проклятьями и звериным визгом воздуха, тяжелого, бьющего, казалось бы, в самые уши дыхания противника, звонкого лязга оружия и тупого скрежета проламываемой брони.

Он считал, что немилосердная и жестокая судьба все-таки пощадила его: он не раз видел башни, сложенные из отрубленных голов, но сам не принимал участия в их строительстве, в добыче для них строительного материала. За него резали беззащитных пленников воины десятка – и развлекались при этом, как умели: резали живьем, потихонечку, чтобы насладиться хрипом умирающей жертвы; рубили наотмашь по две головы одним махом. Простые житейские радости средневековой войны.

Дмитрий заслуженно прослыл отчаяннейшим бойцом – если и не во всем войске, то в большей его части. А такому воину лишь в радость и забаву сама сеча. Эта слава берсерка и помогала ему избегать участия в бессмысленной резне: по окончании боя на лице Дмитрия неизменно появлялось выражение брезгливой скуки. Его не принуждали. В их понятии он был малость чокнутым. Дмитрий это понимал, но ситуация его устраивала: чем он страннее, тем больше к нему интереса.

Сила Дмитрия превращала доставшийся ему бастард в безжалостную косу смерти: он разрубал щиты и панцири, раскалывал шлемы, как орехи. Выковал этот бастард отличный мастер, и всякий, кто попадал под удар тяжелого, заточенного клинка, уже не вставал. Перед одним из сражений он вышел на поединок против конного бойца, нахально опередив официального поединщика. Всадник был прекрасно вооружен: с головы до ног в броне. А вот конь… Удар меча был страшен: вывернувшись из-под самых копыт, Дмитрий обезглавил невысокую лошадь прямо на скаку. И был награжден громоподобным ревом войска: обезглавленный конь, хлеща кровью из перерубленных артерий, по инерции проскакал еще с десяток шагов, а потом завалился на бок, придавив всадника. Это было зрелище.

Он дождался, пока оглушенный падением всадник придет в себя и выберется из-под мертвого коня, а потом подошел к нему и отправил седока в небытие вслед за лошадью, одним ударом развалив до пояса. По-человечески-то вражескому воину не следовало давать подняться – и благороднее, и милосерднее было бы прикончить его сразу. Но Дмитрий больше не играл в благородство, и удар, располовинивший пластинчатый нагрудник бойца, был своего рода театральным зрелищем.

Зрелищем, предназначенным для Тамерлана.

Временами собственная убежденность, что рано или поздно он “возьмет в оборот” Тимура, даже самому Дмитрию представлялась параноидальной. Но ему давно уже стало наплевать, маньяк он или нет. Весь смысл здешнего существования сосредоточился на Тамерлане, и никто другой был ему не нужен.

* * *

Шатер принца Халиль-Султана был поменьше, чем у его хромоного

деда, однако дорогой тканью, расписными столбами и драгоценным убранством был вполне способен произвести впечатление на простую солдатскую душу. Но хотя в шатре высокопоставленного сановника (а четырнадцатилетний мирза Халиль-Султан не кто-нибудь – принц!) Дмитрий оказался впервые, однако рассматривал интерьер лишь с вялым интересом: золота и серебра хватало с избытком – окованные серебряными лентами сундуки и лари по стенам, золоченые доспехи и оружие и, конечно, одежда, от блеска которой рябило в глазах.

Скрестив ноги, Халиль-Султан восседал на низенькой широкой софе, заваленной подушками, шитыми золотой нитью. И сиял золотом сам – не человек, а манекен из витрины, оформленной под картинку из “Тысячи и одной ночи”. Впрочем, скорее это напоминало сцену из видеоклипа по восточным мотивам – все светится, сверкает, сплошные блестки и бисер; сейчас режиссер крикнет: “Мотор!” – и появятся десяток смазливых статисток, игриво поводящих бедрами под прозрачными шальварами и выставляющих напоказ оголенные пупки.

“А может, парнишка и развлекается каждый вечер именно таким макаром, – подумал Дмитрий, искоса наблюдая за ярко разодетыми парнями чуть постарше принца, окружившими его трон. – И тусовочка ему под стать. Золотая молодежь… В буквальном смысле – золотая”.

Среди юных лиц и курчавых, едва начинающихся пробиваться бородок имелась единственная борода, пронизанная нитью благородной седины. Принадлежала она квадратного телосложения мужику, одетому подчеркнуто неброско – в синее и коричневое. Он благодушно и в то же время строго озирал молодежь. “Атабек [27] , – подумал Дмитрий. – Держит под присмотром молодых павлинов”.

На коленях у атабека покоилась широкая, кривая сабля. Ее ножны и рукоять не шли ни в какое сравнение с консервативным облачением – сплошь золото и каменья. Атабек нежно поглаживал рукоять, словно забравшуюся на колени любимицу-кошку. Временами он поглядывал на Дмитрия, и тогда в его глазах появлялось странное выражение – смесь уважения и брезгливости.

Причина, по которой Дмитрий был осчастливлен лицезрением юного внука Тамерлана, была проста: его сотня входила в то же крыло войска, что и отряд, возглавляемый Халиль-Султаном, и поединок с конником противника произошел на глазах юного принца. За Дмитрием явились почти сразу по окончании сражения. Он еще не успел смыть собственного пота и чужой крови, но ему велели поторапливаться, и он пошел в чем был.

Халиль-Султан тоже еще не успел снять доспехов, – а может, просто форсил. И было чем: блестящая кираса с золоченым рисунком на стали, позолоченный остроконечный шлем с голубым плюмажем, обмотанный витками голубого шелка, пронизанного золотыми нитями. Красавец! Дмитрий поклонился принцу и стал ждать, когда тот заговорит.

Похоже, Халиль-Султан был чем-то смущен, хотя изо всех сил старался не показать этого. Он поднес смуглый кулак ко рту и кашлянул в него: стремился выглядеть солидно и властно, как дед, но пока что был мальчишкой.

– Я видел, как ты бился, – сказал он. – Ты молодец.

– Благодарю тебя, мирза, – поклонился Дмитрий. – Твоя похвала – высшая награда.

Дмитрий уже достаточно освоился и с фарси, и с тюркским – основными языками, на которых говорили в войске Тамерлана. Стихов писать он пока не рискнул бы, но для разговоров на общие темы словарного запаса хватало – терпение и труд все перетрут, даже лингвистическую тупость. Метод полного погружения, подневольный, но оттого не менее эффективный… Халиль-Султан говорил по-тюркски.

– О! – удивился принц. – Ты стал хорошо говорить! А я помню, как ты и двух слов сказать не мог.

– Такое было, – кратко согласился Дмитрий.

Халиль-Султан заметно оживился. Может, его смущала трудность предстоящего разговора с косноязычным иноземцем? Царевич наклонился, упершись локтем в колено, и сказал:

– Ходят слухи, что ты можешь отбить стрелу, даже если стоишь спиной к лучнику. Правда ли это?

– Слухи – всего лишь слухи, принц, – спокойно возразил Дмитрий. Он никому не рассказывал о предупреждающем “комарином писке”, не расскажет и Халиль-Султану. – Как-то было: судьба смилостивилась, и я отбил стрелу, пущенную из засады. Но всего один раз.