Чтение онлайн

“Таким образом, в основе своей „Дозоры” представляют собой шпионскую сагу, закамуфлированную под философскую фантастику о манихейской борьбе противоположных начал, — перед нами вывернутая наизнанку схема западных шпионских романов времен поздней холодной войны”.

Александр Генис. Если мы хотим понять другой язык, народ, его идеал и культуру, то должны прочесть чужих поэтов, ибо поэзия — от Гомера до “Битлз” — спецхран сгущенной словесной материи. — “Новая газета”, 2012, № 110, 28 сентября < http://www.novayagazeta.ru >.

“„Поэзия, — отрезал Фрост, — все, что утрачено в переводе”. Отсюда следует, что лишь пытаясь перевести стихотворение, мы понимаем, что,

“Сам я по гроб обязан Пастернаку за Верлена и Рильке, Эренбургу — за Вийона, Вере Марковой — за хокку, которые в моей беспутной юности шли даже под бобруйский портвейн, и всем сразу — за старых китайцев, древних греков и вечных римлян. С американскими стихами сложнее. Научившись сравнивать, я обнаружил, что перевод автоматически повышает их градус. На выходе получается больше, чем на входе, — громче, выше и дальше от оригинала”.

Иеромонах Димитрий (Першин). Христианское в советской культуре? — “Православие и мир”, 2012, 5 сентября < http://www.pravmir.ru >.

30 августа в молодежном клубе “Донской” при Донском монастыре и Московском финансово-юридическом университете иеромонах Димитрий (Першин) прочитал лекцию “Христианская литература в советской эпохе”.

“Замечательный человек, почитаемый как святитель, но не прославленный, Серафим (Соболев) — в Болгарии его могила — в 1930-е годы доходил до того, что призывал расстреливать за атеизм. При том, что человек был высокой жизни. Но при этом в некоторой части своей души, своего сердца в эту утопию он впал. Я подчеркиваю, что его ошибки не отменяют его величия, его подвига, но и про ошибки нельзя не сказать. У него была уверенность, что если бы расстреливали атеистов до 1917 года, не было бы революции и катастрофы. Он об этом прямо писал. Это я говорю к тому, что подобного рода соблазн может оказаться таковым не только для людей обычных, но и для людей глубокой внутренней жизни”.

“Например, Лука (Войно-Ясенецкий), великий человек, исповедник, прямым текстом призывал расстреливать фашистскую сволочь. Когда во время Нюрнбергского процесса на Западе шли некоторые дискуссии, пожалеть Геринга и других или все-таки повесить, в Советском Союзе выступили люди, которые имели мировой авторитет. Священноисповедник Лука был известен как великий хирург, и он сказал, что, да, этих мы просто обязаны расстрелять или повесить. Потому что их злодеяния превзошли любую меру человечности. Но очень важно понимать, что только война иногда вынуждает переступать через законность и даже через какие-то понятия гуманизма”.

См. также: Иеромонах Димитрий (Першин), “„Мастер и Маргарита” — перепост месседжа Достоевского о Христе?” (текст подготовила Оксана Головко) — “Православие и мир”, 2012, 23 марта.

Елена Иваницкая. Сошел бы без труда за Асмодея... — “Нева”, Санкт-Петербург, 2012, № 9.

“Поэт Леонид Григорьевич Григорьян (1929 — 2010, Ростов-на-Дону) сам был поэмой, в которой сплелись и ода к радости, и лирический бурлеск, и свидетельство о трагической эпохе. <...> Моя дружба с Л. Г. много лет подряд оставалась полностью скрытой („главный диссидент” Ростова и дочка ростовского „партийного

“В эти месяцы отношений с Л. Г. я, как бы сказать, приобщилась к советской „культуре адюльтера” — ключам от чужих квартир. Мне это категорически не понравилось, и никогда больше я в этой культуре не присутствовала. Впрочем, не только ключи. Однажды мы встречаемся с Л. Г. на улице и отправляемся к его знакомой, которая обещала приютить нас на два часа. Звоним в дверь. На пороге появляется некто плечистый и рявкает (дословно): „Паскудники! Сейчас как возьму кнут и кнутом погоню к черту!” Мы разворачиваемся и сбегаем с лестницы. Скетч, конечно. С великолепно-нелепой деталью — „кнутом””.

“Замечу, что Л. Г. относился к моей холодности совершенно спокойно. Я не притворялась, не изображала упоений, и он знал, что его эффектная брутальность не вызывает у меня телесного отклика. Он не пытался преодолеть мою бесчувственность и не обижался на нее. Его дословный вывод звучал так: „Ты все умеешь, кроме конечного итога, но женщину нельзя обвинять за ее особенности””.

“Л. Г. — поэт очень неровный, но мне чем дальше, тем яснее кажется, что с годами его стихи становятся все лучше. Есть такое явление: тексты со временем прирастают или тают. Как, например, Куприн и Грин. За прошедшие восемьдесят — сто лет сочинения первого стали гораздо хуже, а второго — гораздо лучше. Настоящих исследований творчества Л. Г. пока нет”.

Изобретая слова. Беседу вел Александр Генис. — “ SvobodaNews.ru ”, 2012, 18 сентября < http://www.svobodanews.ru >.

О своей новой книге, вышедшей в США на английском, рассказывает Михаил Эпштейн: “Она называется „ PreDictionary ”, т. е. „Предварительный словарь” или „Словарь-Предсказатель”. Можно перевести словом „Предречник”. <...> Это словарь тех слов, которых еще нет в [английском] языке, но которые могли бы быть. <...> У „ PreDictionary ” есть три задачи. Первая — восполнить какие-то лакуны в языке, артикулировать недостающие понятия. Второе — создать слово „по законам красоты”, с каким-то новым образом, идеей, с интересным сочетанием морфем. Так же, как в сюжете или поэтической метафоре далековатые вещи сближаются, так это происходит и при рождении нового слова, материалом для которого являются морфемы. И уже третья задача — коммуникативная, внести это слово в язык. Но невозможно предсказать, войдет оно или не войдет”.

Говорит Александр Генис: “Что-то в этом есть, потому что я спрашивал знакомых переводчиков-американцев про наш иностранный язык, как мы все говорим по-английски. Они сказали, что Набоков говорил по-английски — по-английски, а вот Бродский говорил по-английски так, как будто он его выдумал, и поэтому про его английский язык нельзя сказать, что это английский, это язык Бродского, может быть, это русский язык Бродского на английском языке, но это точно язык выдуманный, и этим он особенно интересен”.

Игорь Клех. Халат Обломова. — “Вестник Европы”, 2012, № 33 < http://magazines.russ.ru/vestnik >.

“Та часть романа, где повествуется об отношениях и браке Ольги со Штольцем, является самой слабой и, более того, — фальшивой. Не потому, что счастье невозможно или не требует слов (Лис у Сент-Экзюпери нашел же слова для этого), не потому, что Ольга с Андреем его заболтали, как у какого-нибудь Чернышевского (что было общим рассудочным помешательством того времени, поразившим даже Обломова), а потому, что оно оказалось бессодержательным в гораздо большей степени, чем полурастительное счастье Обломова с бесконечно тупой и чистой сердцем вдовушкой в жалком подобии Обломовки на Выборгской стороне”.